– Августа, но ведь ты даже не поинтересовалась, даже не спросила и поэтому не знаешь, в изнасиловании кого обвиняется Марк Маккормик.
Августа задумалась. Действительно, этого она до сих пор не знала.
– И кого же? – Августа подалась вперед.
– Своей жены, – спокойно ответила Джулия. Августа тут же отпрянула назад.
– А главный обвинитель – Мейсон. Таким образом, есть вероятность, что Марк Маккормик здесь не при чем, – Джулия смотрела в глаза Августе, пытаясь прочесть в них одобрение своему поступку.
Мейсон и Мэри горячо спорили.
– Я не думал, что это тебя так сильно расстроит, – говорил Мейсон.
Мэри, казалось, вот-вот заплачет.
– Я не могу поверить в это, Мейсон.
– Во что ты не можешь поверить?
– В то, что ты начал преследовать Марка, даже не посоветовавшись со мной, не сказав ничего мне. Кажется, это меня изнасиловали…
– Да. И я все это сделал только ради тебя, Мэри, – спокойно сказал Мейсон.
– Ты просто хочешь отомстить.
– Нет, Мэри, у тебя слишком мягкое сердце, слишком добрая душа, чтобы все правильно оценить и во всем разобраться до конца. Марк должен будет ответить за все, что он совершил.
– Это невозможно, Мейсон, невозможно, – чуть не со слезами в голосе заговорила Мэри, пытаясь своими словами удержать Мейсона от необдуманного поступка, – ты думаешь, что у тебя достаточно улик для обвинения?
– Да, вполне, – коротко сказал Мейсон, – иначе я не запустил бы эту машину.
– Мейсон, эта машина и нас с тобой переедет, – Мэри тяжело вздохнула, закрыла лицо ладонями и отошла в угол комнаты, – о каких уликах ты говоришь, Мейсон? Ведь у тебя ничего нет.
Мейсон расхаживал по середине гостиной, сунув руки в карманы пиджака. Он то и дело бросал на Мэри короткие взгляды, в которых сквозила жалость, любовь, сострадание и негодование.
– У меня есть показания матери Изабель. Там описывается, в каком состоянии ты была после случившегося.
Мэри вскинула руку.
– Неважно! Это все, Мейсон, не имеет никакого значения.
– Никакого значения?..
– Скажи, Мейсон, но почему ты такой нечуткий. Мейсон вздрогнул, такого он явно не ожидал услышать от Мэри.
– Повтори, повтори, что ты сказала, Мэри.
– Неужели ты не понимаешь, Мейсон, что ты делаешь со мной, поступая подобным образом с Марком? – Мэри готова была заплакать и уже еле сдерживала слезы. – Ты выносишь на суд мою интимную жизнь, самые тайные подробности моего брака.
– Да, огласка будет большой, – заметил Мейсон Кэпвелл.
– Вот именно, будет огласка – воскликнула Мэри, – я хочу, чтобы ты снял обвинение, я хочу, чтобы ты отказался от него!
– Мэри, – твердо проговорил Мейсон, – ты что же, не хочешь, чтобы Марк был наказан?
– Хочу! – уже срываясь на крик, бросила Мэри, – но не вместе со мной. Если ты, Мейсон, хочешь судиться с Марком, судись, но я в этом деле участвовать не буду, я не буду свидетельствовать против Марка.
Слезы покатились из глаз Мэри и она замолчала. Мейсон напряженно ходил по комнате…
Когда у доктора Роулингса иссякли все обвинения и он немного успокоился – перешел к самому главному.
– …потом, – воскликнул доктор Роулингс и нервно прошелся рядом с инвалидной коляской, в которой сидел, опустив голову на грудь, Перл, – кто-то подмешал наркотик в кофе сестры Кейнор, а это недопустимо. Вы понимаете все, что это очень плохой поступок.
Сестра Кейнор подняла голову и выражение ее лица стало очень серьезным: на нем было написано достоинство и полное послушание доктору.
– В кофе? – спросил Перл, поднял голову и посмотрел вначале на обозленного доктора Роулингса, потом на сестру Кейнор.
– Да-да, в кофе, – заторопилась с ответом сестра Кейнор, – именно в кофе. И у меня даже сейчас очень сильно болит голова, – сестра Кейнор прикоснулась руками к вискам, – очень сильно болит голова – просто нестерпимо и невыносимо.
Доктор Роулингс еще раз прошелся по комнате и остановился прямо напротив Перла.
– И еще, кроме наркотиков в кофе – кто-то притащил сюда, в эту лечебницу, праздничные флаги, мороженое… И еще один факт, – доктор даже поднял вверх указательный палец, – и еще эта ужасная выходка с шарами, в которые была налита краска, а потом шары швыряли и ими испачкали всю стену. Это очень деструктивные вещи. Что вы можете сказать на все это, мистер Капник? – доктор даже присел, пытаясь заглянуть в глаза Перлу.
Тот невозмутимо и нахально улыбнулся.
Келли прикрыла лицо руками, она боялась, что сейчас произойдет что-то страшное, что доктор Роулингс не сможет сдержаться и примет какие-нибудь очень коварные ответные меры.
Но пока все было тихо. Доктор хоть и кричал очень грозно и поглядывал на своих пациентов строго, но пока еще держался в рамках приличия, не позволяя себе никаких грубостей.
Зато Перл тут же вспылил, едва услышал о шарах, наполненных краской, о флагах и о мороженом.
– Сэр, все эти обвинения – пожалуйста, не ко мне, – завертел головой Перл, сидя в инвалидной коляске. – Я предпочел бы настоящие огненные хлопушки, настоящий фейерверк, настоящий оркестр из военных музыкантов, лучше, даже, оркестр военно-морского флота. Это мне как-то больше по душе, хотя, в принципе, и воздушные шары, наполненные краской – не так уж плохо, – Перл оценивающе взглянул на стену в ярких кляксах засохшей краски. – Желтая, зеленая, синяя, красная, голубая – по-моему, это замечательно, – воскликнул Перл.
Сестра Кейнор поджала и без того тонкие губы. Она то и дело поглядывала на доктора Роулингса, ожидая очередного приказа: ей очень хотелось отомстить пациентам за их безрассудные проделки, за то, что они так плохо обошлись с ней, за то, что ослушались приказаний ее шефа.
– Теперь, леди и джентльмены, эта стена будет восприниматься как настоящий памятник.
– Памятник? – воскликнул доктор Роулингс.
– Конечно, сэр, как самый настоящий памятник всем тем гражданам, которые борются за независимость своей страны, тем гражданам, которые не побоялись никаких зловещих запретов и смело отметили День Независимости. Это прекрасные люди, а стена – это просто замечательный памятник, – Перл выпятил нижнюю губу и откинулся на спинку инвалидной коляски.
– Я поздравляю вас всех с прошедшим праздником, как ваш президент.
– Эта грязная стена, вернее, эти разноцветные глупые кляксы, будут уничтожены. Никакой это не памятник, – завелся доктор Роулингс, – об этом мой персонал позаботится, завтра же, вернее, уже сегодня. Все эти грязные пятна уберут.
– Нет! Нет! – закричала Элис и прижала руки к груди. – Я не хочу этого! Не хочу!
Для доктора Роулингса и сестры Кейнор такая вспышка чувств вечно заторможенной, почти всегда сонной Элис показалась удивительной. Но лицо девушки исказила гримаса негодования. Она едва сдерживала слезы.
– Я хочу, чтобы эта стена осталась на память. Не надо ее уничтожать.
– На вашем месте, – очень веско и внушительно промолвил Перл, – я бы этого, доктор Роулингс, ни в коем случае не делал.
Келли, испуганная таким бурным проявлением чувств подруги, тут же заспешила к Элис. Но девушка уже опомнилась, она вся сжалась, руки ее дрожали, она мгновенно уткнулась в плечо Келли и заплакала.
– Неужели вы так считаете, мистер Капник?
– Конечно, я считаю, что стена должна остаться как воспоминание для будущих поколений.