Подсознательно, мы были душами-близнецами, которых свели вместе, чтобы потом разъединить. Я хотел объясниться с тобой, но ты почему-то не понимала ни одного слова по-английски.
«Ду ю спик инглиш?» — спросил я.
Ты улыбалась и только качала головой.
«Парле ву франсе?» — снова спросил я.
Ты снова отрицательно качала головой и еще больше смеялась.
«Шпрехен зи дойч?»
— «Нет, нет, нет…»
Ты все улыбалась и вдруг заговорила на каком-то непонятном языке с совершенно отчетливыми дифтонгами и звуками, клокочущими в горле.
Потом ты ушла, я проводил тебя до автобуса, большого зеленого туристского автобуса, стоявшего у отеля «Кэпвелл».
Потом я каким-то образом написал тебе письмо по-английски и передал тебе его. Не знаю, но каким-то образом я понял, что ты хочешь получить мой адрес. Я отыскал мятый клочок бумаги.
У тебя нашелся старый карандаш, который почти не писал, его грифель сточился, но я все-таки написал адрес. Мы безнадежно боролись со временем — и вот настала пора ехать. Мы поцеловались.
Кончик твоего языка, как шустрый котенок, крутанулся по моим губам и спрятался. Твои губы легко дотронулись до моих и упорхнули, как мокрый осенний листок на порывистом ветру.
Когда я проснулся, я почему-то стал усиленно думать, как буду переводить твои письма с неизвестного мне языка.
Оказалось, что я лежу поверх одеяла. За окном было уже светло, но я не имел ни малейшего представления о времени. У меня было такое ощущение, что я где-то забыл свою память.
Мне пришлось основательно напрячься, чтобы только вспомнить свое имя. А если бы меня спросили, сколько мне лет, я бы, наверное, ответил, что семнадцать. Моя голова напоминала мне сгнивший и кем-то выброшенный апельсин. Я повернул голову, чтобы взглянуть на будильник, и тогда пространство, окружавшее меня, внезапно раскололось, и комната наклонилась.
Я снова упал на кровать и очутился в лифте. Это был лифт в отеле «Кэпвелл». Я нажал кнопку последнего этажа. Лифт двинулся вверх.
Он взмывал от этажа к этажу, как чайка: первый, второй, третий… Я думал о тебе: точно так же и ты поднималась в этом лифте, только в другой день. К тому же я был один, а ты — не одна.
Я ехал и чувствовал, что готов расплакаться из-за того, что перед тобой захлопнулись двери всех лифтов.
Лифт медленно и бесшумно поднимался все выше и выше, но затем, вдруг, между какими-то из верхних этажей лифт остановился и сразу погас свет.
Стало совсем темно. Но для меня страшнее всего было не то, что лифт остановился, и не то, что стало темно.
Самым страшным было то, что примерно через несколько мгновений после того, как лифт остановился и погас свет, кабина снова начала двигаться, но не равномерно, как прежде, а рывками.
Казалось, что кто-то забрался в машинное отделение и при помощи ручной лебедки, которой пользуются, когда нет электрического тока, медленно, но верно подтаскивал меня к себе…
Знаешь, Мэри, мне стало жутко. Когда застреваешь в лифте и выключается свет, становится по-настоящему темно. Над тобой нет абсолютно ничего — ни солнца, ни темного неба, нет бледных звезд, нет луны за горизонтом, создающих иллюзию светлого неба. Нет хотя бы отдаленного электрического освещения, ни четырехугольного окошечка, к которому хочется прильнуть, ни туристского костра в долине между горами.
Нет ничего — ты в центре тьмы… Если ты вытянешь руку вперед, то почувствуешь, что тьма эта какая-то твердая, металлическая, и она плотно-плотно окружает тебя.
Если ты заперт в лифте, но свет горит, у тебя есть хоть какая-то уверенность. Он светит тебе и приносит утешение, но, когда ты заперт в лифте и кругом темно, уверенность пропадает, тебе кажется, что лифт — живое существо, он сжимается вокруг тебя, и ты будешь раздавлен им…
Это лишь вопрос времени… В первую минуту, когда лифт остановился, я почувствовал страх — откровенный первородный страх.
Это был такой страх, который сразу же накрепко в тебя вцепляется и заставляет дрожать: без смысла и цели, без начала и конца. Он забирается куда-то под диафрагму в желудок и сердце, он тошнотворно подкатывает к горлу…
Я почувствовал, как мне трудно дышать, у меня пересохло во рту, в ушах зашумело. Я прислонился к стене, которая, к счастью, нашлась в этой кромешной темноте.
Если бы я мог что-нибудь видеть в этой тьме, то у меня перед глазами все плыло бы.
Однако темнота была такой плотной, что в ней не нашлось места даже для головокружения; и для того, чтобы что-то поплыло перед глазами, нужно для начала, чтобы оно было сначала устойчивым.
Нет ничего хуже беспричинного прозрачного страха. Страха без названия. Когда знаешь, чего следует бояться, можно приготовиться к сопротивлению, можно собраться с силами.
Я решил, что где-то наверху стоит человек, который подтягивает лифт лебедкой. Я знал, что мне во что бы то ни стало нужно выбраться отсюда, прежде чем я успею подняться до самого верха, а если не удастся, то этот человек будет ждать меня там с какой-то ужасной целью. Лифт тем временем стал понемногу подниматься вверх, и я с каждым мгновением боялся все сильнее и сильнее. А потом лифт стал подниматься быстрее, и вдруг он остановился возле последней двери на последнем этаже.
Он невыносимого страха сердце у меня ужасно дрожало, и я почувствовал, как начинаю задыхаться. Это тесное замкнутое пространство словно сжималось вокруг меня, но, чтобы не быть раздавленным, я уперся руками и ногами в стенки лифта, а они сближались все быстрее и быстрее.
Я чувствовал, как начинаю задыхаться, мне становилось все хуже и хуже и — я проснулся. Было еще совсем рано, но я уже не мог заснуть. Во мне поселилось множество чудовищ — много каких-то призраков вертелось среди окрестных холмов. Они не давали мне покоя. Да самое забавное в моих снах то, что они всегда кончаются плохо для всех кроме меня. Вдруг он встрепенулся:
— Мэри, родная, ты плачешь? О, не следует этого делать, не надо. Не пугайся, тебя никто не увидит. Но лучше было бы, если бы ты успокоилась. Возьми себя в руки. Возьми себя в руки, милая. Так нельзя, так просто нельзя. Мы не можем себе этого позволить. Мы должны держаться. Ну вот. Вот и хорошо. Ты у меня умница. Ты просто молодчина. Нам ведь нельзя сдаваться, мы должны по другому смотреть на это. Надо радоваться тому, что мы имеем, а не жалеть о том, чего у нас нет. Тому, кто счастлив, конечно, приятно хотеть еще чего-то, но ведь хорошие времена выпадают так редко. Ни у кого нет права на счастье. Думать, что ты его достоин, значит обречь себя на несчастье. Помни, Мэри, дорогая — ничто не бывает напрасно, у всего есть смысл. Даже если он и непонятен нам на вид. Мы должны быть благодарны Богу не только за те крохи милосердия, которыми он нас наградил, но и за саму нашу жизнь.
Он сделал несколько движений руками, словно успокаивая, незримо находящегося рядом с ним призрака, затем упал на бок и лежал еле дыша, обессиленный, с одной только надеждой, что ему удастся найти свой путь в этом мире, так обманчиво похожий на прежний знакомый мир.
Однако в этом мире Мейсон теперь должен был жить один. То что раньше ему казалось далеким и неведомым, теперь, с уходом Мэри обрело черты настоящего и никто не мог помочь ему справиться с мыслями, снами и предчувствиями. Нормальная, пусть даже нелегкая жизнь была теперь так далеко, словно с тех пор прошли годы. Все переменилось в одночасье и, словно тяжелым тучи повисли над его головой. Мейсон был уверен в том, что в этом мире нет справедливости, а потому он должен устанавливать ее сам. Однако его попытки самостоятельно совершить акт правосудия провалились. Наступило время мучительного прозрения и осознания своего места в этом мире.