На самом деле все значительно труднее. Тому есть две причины.
Во-первых, мне предстояло раскачать критиков, заставить преодолеть их привычку к восхвалению. Я к тому времени принадлежал уже к категории маститых писателей, с прочной репутацией, высоко котирующейся на эстетической ярмарке. Воздавать мне почести стало уже правилом, требующим строгого соблюдения, а критики — известное дело, — если уж разложат все по полочкам, поди заставь их отступиться от собственного мнения! Заметят ли они теперь, что я исписался или так я будут упорствовать в своих льстивых оценках?
И второе. Кровь — тоже ведь не водица. Думаете мне легко было обуздывать в себе неудержимый порыв гения. Как бы я не старался казаться банальным и посредственным, свет одаренности с его магической силой может просочиться между строк и вырваться наружу. Притворяться для подлинного художника мучительно, даже если хочешь казаться хуже чем ты есть.
И все-таки я хочу с гордостью сказать, что мне это удалось. Я годами укрощал свою неистовую натуру. Я научился так тонко и изощренно симулировать бездарность, что одно это могло служить доказательством великого таланта.
Я писал книгу за книгой слабее и слабее. Кто бы мог подумать, что эти вялые, невыразительные, лишенные образов и жизненной достоверности суррогаты вышли из-под моего пера? Это было медленное литературное самоубийство.
А лица моих друзей и коллег с каждым моим новым изданием все светлели и разглаживались. Я их бедняг постепенно освобождал от тяжкого бремени зависти и они вновь обретали веру в себя примирялись с жизнью, более того — начинали по-настоящему меня любить, расцветали одним словом.
Как долго я стоял им поперек горла! Теперь же осторожно и заботливо я врачевал их раны, доставляя им громадное облегчение.
Стихали аплодисменты. Я уходил в тень, но был доволен судьбой.
Я больше не слышал вокруг себя лицемерного восхищенного ропота. Меня обволакивала искренняя горячая волна любви и признательности. В голосе товарищей я стал различать искренние, чистые, свежие нотки, как в старые добрые времена, когда мы все были молоды и не ведали превратностей жизни.
Как же так — спросите вы меня, — значит ты писал только для нескольких десятков своих коллег? А призвание? А публика? А огромное число ныне здравствующих и грядущих мне на смену, которым ты тоже мог бы отогреть душу? Значит такова цена твоему искусству. Значит так скуден был твой дар?
Отвечу: да, действительно, долг перед друзьями и собратьями по перу ничто по сравнению с обязательствами перед всем человечеством Но ближнего своего, неведомую мне публику, рассеянную по всей планете, грядущее поколение второго тысячелетия, я ничем не обделяя.
Все это время я тайно вершил возложенное на меня всемогущим Господом Богом, творя на крыльях божественного вдохновения, я написал книги, отражающие мою подлинную суть. Они способны вознести меня до небес, до самых вершин славы. Да, они уже написаны я уложены в большой ларец, который я держу у себя в спальне. Двенадцать томов, вы прочтете их после моей смерти.
Тогда у друзей уже не будет повода для переживаний. Мертвому легко прощают все, даже бессмертные творения. Друзья лишь усмехнутся снисходительно и скажут, качая головой: «Каков мерзавец, всех провел! А мы-то думали, что он окончательно впал в детство». Так или иначе вам…
На этом запись обрывалась, старый писатель не смог закончить, потому что его настигла смерть. Его нашли сидящим за письменным столом. На листе бумаги, рядом со сломанным пером, неподвижно лежала в самом последнем высоком успокоении убеленная сединами голова.
Прочитав послание близкие прошли в спальню, открыли ларец и увидели двенадцать толстых стопок бумаги: в каждой сотня страниц. Совершенно чистых, без единого знака».
Перл умолк. Келли с восторгом смотрела на него.
— Это просто здорово, — после некоторой паузы сказала она. — Перл, ты молодчина! Я восхищаюсь тобой!
Он улыбнулся:
— Я рад, что тебе понравилось. Хотя, честно говоря, мне кажется, что все это я делаю от скуки. Если бы я находился в каком-нибудь другом месте или в другое время я бы наверняка не стал писать. Скорее всего так и произойдет после того, как я покину эту треклятую клинику.
— А что тебя еще интересует?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, вообще, в жизни.
— О… — протянул Перл. — Меня многое интересует. Скачки, подводная охота, книги, интересные женщины, любовь…
Он многозначительно посмотрел на Келли. Ее щеки вспыхнули и она тут же опустила глаза. Перл вдруг понял, что испытывает к этой девушке нечто значительно большее чем просто сочувствие и жалость. Ему нравились ее грустные голубые глаза, немного вздернутый нос, выразительные чувственные губы. Несмотря на некоторую худобу, она была очень привлекательная и, без преувеличения можно сказать, сексапильной девушкой. Этого не мог скрыть даже грубый больничный халат под которым скрывалась ее стройная хрупкая фигура. Перл вдруг ощутил в себе какую-то бесконечную нежность и желание сделать все на свете только по одному, даже не выраженному в словах, а лишь во взглядах и жестах, желанию. В этот момент он вдруг подумал о том, что готов дать клятву себе самому. Клятву — заботиться о ней, опекать ее и защищать. Рука его медленно потянулась к ее прямым, спадавшим на плечи волосам, но в этот момент их уединение было нарушено.
В комнату с радостным визгом вбежали Оуэн Мур и Элис. Взявшись за руки, они весело плясали под громкие звуки ритмичной музыки.
Увидев Перла, Оуэн радостно воскликнул:
— Мистер президент, присоединяйтесь к нам. Мы бы очень хотели увидеть вас в нашей компании.
Перл с улыбкой взглянул на Келли:
— Ну, что скажешь? Потанцуем немного?
Она смущенно опустила глаза:
— Ты знаешь, мне не очень хочется сегодня танцевать.
— Я бы лучше еще раз послушала, как ты рассказываешь какую-нибудь интересную историю или читаешь свой рассказ.
Перл не успел ответить, как Оуэн Мур воскликнул:
— Мы, конечно понимаем, что вы высокое официальное лицо, господин президент, но может быть вы сможете уделить нам несколько минут своего внимания. Нам очень не хватает вас.
Перл кивнул:
— Хорошо Оуэн, если вы так просите я готов присоединиться к вам, но к сожалению, первая дама, — с этими словами он показал рукой на Келли. — Просит чего-либо более спокойного и торжественного. Как вы думаете, можем ли мы исполнить ее желание?
Мур скромно потупился:
— Как вице-президент я, разумеется, не могу не исполнить желания первой леди.
Перл широко улыбнулся. Повернувшись к Келли, он спросил:
— Что бы вы хотели, уважаемая леди?
Она смущенно потупилась:
— Я не знаю…
Перл на мгновение задумался:
— А, — воскликнул он, поднимая высоко вверх указательный палец. — Я знаю, наш сегодняшний вечер был бы не полным без торжественной речи президента.