Наконец она резко застыла посреди гостиной, а затем метнулась к двери. Однако бдительно наблюдавший за ней Оуэн Мур успел схватить Келли за руку:
— Ты куда?
Она густо покраснела:
— Я… Мне… Мне надо…
Мур подозрительно смотрел ей в глаза:
— Ты собираешься уходить куда-то?
Она стала дрожащими руками теребить пуговицы халата.
— Я хочу… Мне надо сходить по одному очень важному делу…
Ее растерянный голос и обеспокоенный вид выдавала явное желание побыстрее покинуть этот дом. Однако Мур продолжал стоять на своем.
— Леонард сказал, чтобы мы не уходили отсюда и дождались, пока он вернется.
Она вдруг стала возбужденно озираться по сторонам, как затравленный зверь. Когда она снова повернулась к Муру, на глазах у нее были слезы.
— Оуэн, милый, — умоляющим голосом произнесла она. — Мне очень нужно сделать одно очень важное дело. Пожалуйста, выпусти меня отсюда!
Мур, несмотря на возложенную на него высокую миссию исполнять обязанности вице-президента в отсутствии первого лица государства, неожиданно быстро поддался на уговоры. Увидев в глазах девушки слезы он, смущенно опустил голову и с не меньшим смущением, чем сама Келли, стал теребить пуговицы на собственной, больничной пижаме.
— Я не знаю… — пробормотал он. — Леонард очень расстроится, когда узнает, что я нарушил обещание я отпустил тебя. И вообще, Леонард сказал, что я должен за всеми присматривать. Если я этого не сделаю, то он на меня очень обидится, а Леонард — мой единственный друг в больнице у доктора Роулингса. Если он посчитает, что я плохо справился со своими обязанностями, он отвернется от меня! С кем тогда я буду разговаривать?
— Ну пожалуйста… — всхлипывая повторила она. — Оуэн, ведь ты очень хороший человек! Ты понимаешь, как мне нужно решить свой дела. Для меня это очень, очень важно!
Со стороны, эта совсем не смешная сцена, выглядела комично: Оуэн и Келли стояли посреди комнаты, не осмеливаясь взглянуть друг другу в глаза. Руки обоих теребили пуговицы на собственных больничных халатах, а интонация речи была умоляюще просительной.
— Пойми меня, Келли! Я не могу, — бормотал Мур. — Это очень не понравится Леонарду, а ведь это он привел нас сюда и мы должны подчиняться его указаниям.
— Оуэн, милый! — уже не скрывая, навзрыд плакала Келли, — Я скоро вернусь. Я не задержусь долго. Ты должен мне поверить. Я не задержусь, я обещаю!
Обуреваемый страхом и сомнениями Мур молчал так долго, что Колли наконец не выдержала и бросилась к двери. Он едва успел крикнуть ей вслед
— Но Колли! Ты рискуешь, это очень опасно!
Она стремглав выскочила на лестницу и нахлопнула за собой дверь. Она бежала по лестнице, не разбирая ступенек. В другое время, будучи в здравом уме и твердой памяти, она, может быть, через несколько секунд скатилась бы вниз, рискуя при этом сломать шею. Однако сейчас она не замечала ничего вокруг. Ноги сами собой несли ее к цели.
Да, жизнь — странная и жестокая штука. И все же бывают в ней мгновения исполненные рокового драматизма, когда не думаешь, хороша она или плоха, когда в сердце с шумом плещутся волны прибоя, составляющего самую жизненную суть, когда словно приподнимаешься над реальностью, возносишься на головокружительную высоту и ощущаешь биение могучих крыльев жизни.
А ведь все, что произошло, — это обыкновенное для многих других, тех, кто считает себя нормальными, людей, и даже рядовое, будничное явление. Просто Келли впервые за долгое время приняла самостоятельное решение и не взирая на окружающие обстоятельства во что бы то ни стало, решила исполнить его.
Но чем дальше она бежала от этого дома» тем больше какое-то неясное, глубокое, всеохватывающее чувство овладевало ей.
Это были страх и беспокойство. Впервые за долгие месяцы Келли оказалась на свободе, оказалась одна, без санитарок, врачей и медсестер. Никто не удерживал ее, никто не говорил, что ей нужно делать и как себя вести.
Свобода — вот что пугало ее. Свобода непривычная, огромная, головокружительная. Ведь она могла теперь делать все, что ей заблагорассудится. Твердая каменистая почва суровой жизни глушит вольные ростки в человеческой душе, первоначально созданной для безграничной свободы. Пока что она ощущала свободу, как тяжелое бремя.
Но Келли было суждено не так уж долго нести это бремя.
Келли бежала по улице мимо огромного ботанического сада, в котором она часто бывала в детстве. В небольшом теплом искусственном озере посреди сада рос священный лотос. Вокруг громоздились причудливые тропические растения, заросли лилий покрывали поверхность еще нескольких озер, а в сырых и душных теплицах цвели орхидеи и еще какие-то неведомые дары экваториальной природы. Келли на память пришел стишок, который она сочинила в детстве:
Санта-Барбара сейчас — зоосад,
Где кто усат, кто полосат.
Там лотос с лилией не спят,
Там вой и рев, там мяу и лай.
Любой цветок, как попугай,
Орет на весь свой жаркий рай,
Топорщит пышную хвою
Ороукария в раю.
Урчит Непентос из кувшинов,
Вкушая хлевово мушиное.
И целый сад, как лев в ночи,
На рыжих девочек рычит.
Ей вдруг безумно захотелось снова побывать в этом благодатном щедром месте. Хотя днем стояла несносная жара, к вечеру воздух стал более свежим.
В саду цвели рамнейские маки, когда-то давно они вызывали у Келли аллергию.
Однажды она стояла в зарослях маков, головки которых возвышались фута на четыре над ее волосами массивом белых лепестков, с две ее ладони каждый, чуть смятых точно бумажные. Запорошенную золотистой пыльцой сердцевину каждого цветка беспрерывно сосали пчелы и грабили осы. Келли, тогда маленькая восьмилетняя девочка, с безумным любопытством наблюдала, как эти удивительные насекомые круто, как вертолеты спускались в золотое изобилие и тяжело взлетали, нагруженные нектаром.
Тогда она не удержалась и, потянувшись к цветку, пригнула один из самых роскошных бутонов и держа его на широкой ладони густо осыпала запястье оранжевой пыльцой.
После этого аллергия мучила ее несколько дней. Однако потом все прошло и, как ни странно, больше болезнь не возвращалась. Может быть свою роль в этом сыграло то, что как раз в это время дали ей фиктивный антигистомин, который позволил снизить ее биологический фон. С тех пор Келли больше не страдала от ежегодных приступов аллергии, которые, между прочим, по-прежнему мучили Сантану.
Вечер окончательно овладел городом. Келли бежала по освещенным не слишком частыми огнями фонарей улицам жилых кварталов. Она бежала туда, где надеялась найти поддержку и понимание, где, как ей казалось, ее ждут и ей обрадуются, туда, где были близкие, родные люди. Она бежала домой.
ГЛАВА 8