— Что ты собираешься делать? — дрожащим голосом спросила она.
Иден чуть подалась вперед и с жаром произнесла:
— Я разоблачу вас. Раньше у меня были подозрения, но не было доказательств. Сейчас ситуация изменилась. Сантана, твоя судьба в настоящий момент зависит не только от меня, но и от тебя самой. Доказательства есть.
Сантана еще попыталась возразить.
— Все, что ты сказала, это не правда. Ты блефуешь, Иден, у тебя нет никаких доказательств.
Глаза Иден вспыхнули мстительным огнем.
— Ах, так? — едко сказала она. — В таком случае, я сейчас ухожу, а об остальном ты узнаешь из газет. Думаю, что тебе это не слишком понравится.
Сантана снова опустила голову.
— Значит, тебе это нужно?
Но неожиданно для нее, Иден отрицательно покачала головой.
— Нет, я не такой человек, как ты думаешь. Я не из тех людей, кто получает удовольствие от скандалов и разоблачений. Я согласна на сделку.
У Сантаны не было никаких иных возможностей, кроме как принять предложение Иден.
— Каковы условия сделки? — судорожно сглатывая, спросила она.
— Ты собираешь свои вещи и завтра утром уезжаешь, навсегда забывая о Крузе и Брэндоне. Потом ты можешь публично продолжать свой роман с Кейтом Тиммонсом. Мне от тебя требуется одно — ты должна пообещать уйти от Круза, Ты сделаешь это и тем самым получишь гарантии моего невмешательства.
Несмотря на энергичный и решительный тон голоса Иден, Сантана все еще сопротивлялась.
— Я не могу. Ты не понимаешь, Иден. Но это невозможно. Брэндон — мой сын.
Иден не стала выслушивать до конца невнятные объяснения.
— Ты должна сделать это, если не хочешь, чтобы Брэндон узнал о том, чем ты занимаешься, — резко рубанула Иден. — А я обещаю сохранять молчание. Это выгодная сделка, уверяю тебя. Я надеюсь, что завтра утром ты навсегда покинешь этот дом.
Оставив Сантану на грани истерики, Иден вышла, громко хлопнув дверью.
Сантана в полуневменяемом состоянии рухнула на диван. Сейчас у нее оставался единственный выход — искать спасения. Может быть, Кейт поможет?..
Когда Келли вернулась в свою палату, она застала совершенно неожиданную для себя сцену. Элис со сборником американской поэзии в руках сидела на кровати, а рядом с ней стоял Пол Уитни. Собственно ничего удивительного в этом бы не было, если бы Элис вдруг не начала читать стихи. Голос ее был слабым, неуверенным, однако она говорила! Элис медленно читала стихи:
Я сказал, что душа не больше, чем тело.
И я сказал, что тело не больше, чем душа.
И никто, даже бог, не выше,
Чем каждый из нас для себя.
И тот, кто идет без любви хоть минуту,
На похороны свои он идет,
Завернутый в собственный саван.
И я или ты, без полушки в кармане,
Можем купить все лучшие блага на земле.
И глазом увидеть стручок гороха —
Это превосходит всю мудрость веков.
В каждом деле, в каждой работе
Юноше открыты пути для геройства.
И каждая пылинка ничтожная
Может стать центром вселенной.
И мужчине, и женщине я говорю:
Да будет ваша душа безмятежна
Перед миллионом вселенных.
Я говорю всем людям:
Не пытайте о боге.
Даже мне, кому все любопытно,
Не любопытен бог.
(Не сказать никакими словами,
Как мало тревожит меня мысль о боге и смерти.)
В каждой вещи я вижу бога.
Но совсем не понимаю его.
Не могу я также поверить,
Что есть кто-нибудь чудесней меня.
К чему мне мечтать о том,
Чтобы увидеть бога яснее,
Чем этот день.
В сутках такого нет часа,
В каждом часе нет такой секунды,
Когда б ни видел я бога.
Я нахожу письма от бога
На улице и в каждом есть его подпись,
Но пусть они останутся, где они были,
Ибо я зная, куда ни пойду,
Мне будут доставлять аккуратно
Такие же во веки веков.
Она прочла стихотворение и дважды повторила имя автора:
— Уолт Уитмен… Уолт Уитмен.
Затаив дыхание, Пол и Келли слушали Элис. Это был очень важный психологический момент. Раньше она почти не разговаривала. А если и пыталась что-то сказать, то только отдельные слова. И вдруг такое! Пусть медленно, пусть неуверенно, но она говорит!
Элис пролистала несколько страниц и снова начала читать:
В чем мы безвинны, в чем мы виноваты?
Все на свете смертны, все жертвы под мечом.
Кто объяснения даст? Откуда храбрость?
Все это убежденное сомнение.
Весь этот зов немой и слух оглохший.
То, что в любой беде и даже в смерти
Вселяет в слабых страсть.
Быть, не робеть, не пасть.
Всех прозорливей тот
И тот исполнен радости и силы,
Кто смертность не клянет
И в злоключеньи — в заключеньи —
Может подняться над собой
Как море в бездне,
Которое стремясь освободиться,
Сражается. Но в берегах оставшись
В смирении своем спасает свой объем.
Поэтому лишь тот, кто сильно чувствует,
Не суетится,
Так птица, что поет,
Становится стройнее и красивей,
Хотя она в плену, в ее руладах
Мы слышим — наслажденья не достойна.
Лишь в радости достоинства живого.
Пусть смертно естество,
В нем будущность всего.
Она закрыла книгу и смущенно посмотрела на Келли.
— Элис, — потрясенно прошептала Келли, — это замечательно. Чудо свершилось! Она говорит! — Я должна немедленно сказать об этом медсестре.
Она тут же бросилась в коридор.
Там проходил другой спектакль. Медсестра, миссис Гейнор, не уступавшая объемами своей коллеге миссис Ролсон, со снисходительной улыбкой смотрела на Перла, который, наверное, питая особую страсть к Ричарду Никсону и его супруге Бет, изображал сценку из их семейной жизни. Театрально протянув руку к миссис Гейнор, он воскликнул:
— Бэтти, как ты могла? Подумай о репутации клиники! Принимая таблетки, мы не можем настаивать на их полном запрете, — с этими словами он комично пытался вырвать из рук сестры Гейнор пузырек с таблетками.