— Мистер Кэпвелл, мистер Кэпвелл, успокойтесь. Держите себя в руках.
Мейсон крутил головой и пытался вырваться. Марк поднялся на четвереньки, потом — во весь рост. Он достал из кармана носовой платок, вытер окровавленные распухшие губы и кровоточащий нос.
— Отлично, отлично, Мейсон! — как бы радуясь тому, что произошло, негромко проговорил Марк.
И вдруг заорал на весь зал ресторана:
— Отлично, Мейсон! Теперь моего согласия на развод вы не получите никогда!
Мэри испуганно прикрыла лицо руками, а Мейсон, негодуя, пытался вырваться из цепких рук управляющего, чтобы еще раз ударить Марка.
— И что тогда будет, Марк?! — выкрикнула Мэри, — что?! Ты можешь себе представить?
— Конечно, я прекрасно все это понимаю. Тогда он, — Марк указал рукой на Мейсона, — он не сможет растить моего ребенка. Вот что будет.
Мейсон стоял, понурив голову, а Марк злорадно смеялся окровавленным ртом.
— Это мой ребенок, Мэри! Запомни, это мой ребенок. И я его хочу… я выращу его, — грозя всем кулаком, выкрикивал Марк.
Мэри побледнела, губы ее затряслись. Она отпрянула к Мейсону, прижалась к нему спиной. Мэри явно испугалась, услышав подобное из уст своего мужа.
— Нет Марк, это мой ребенок! — выкрикнул из‑за плеча Мэри Мейсон.
— Нет, Мейсон!.. Хотя анализы покажут, чей он. Это не займет много времени, — Марк, с презрением посмотрев на Мейсона и Мэри, быстро вышел из "Ориент Экспресс".
Мейсон хотел рвануться за ним вдогонку, но Мэри и управляющий удержали его.
В комнате для свиданий психиатрической лечебницы доктора Роулингса нервно расхаживал СиСи Кэпвелл. Он то и дело подходил к зарешеченному окошку и смотрел в коридор, но тот был абсолютно пуст. Лишь откуда‑то из глубины доносились приглушенные голоса.
— Когда же она придет? Я уже устала ждать, — нервничала София, — у меня нехорошие предчувствия.
— А какие тут еще могут быть предчувствия? Откуда взяться хорошим? — сказал СиСи. — Мне сказали, что у них сейчас общее собрание пациентов и наша Келли скоро освободится.
— Мне так тяжело, — сказала София, — казалось, приедем сюда и на душе станет легче. А сейчас какое‑то волнение…
СиСи подошел к Софии и обнял ее за плечи.
— Успокойся, дорогая, конечно, лечебница — это не лучшее место, чтобы успокоить нервы.
— А ты можешь себе представить, СиСи, каково ей здесь? Изо дня в день…
— Но что я могу сделать? — развел руками СиСи, — ты же сама понимаешь, по–другому — нельзя.
— Да, понимаю, — кивнула София.
В ее голосе было столько горечи, что СиСи еще сильнее обнял свою жену.
— Я вижу, София, ты уже смирилась с мыслью, что Келли с нами не отпустят.
— Да. Но я до сих пор не могу понять, почему доктор не согласен отпустить ее с нами хотя на денек, хотя бы на праздник. Ведь это бы пошло ей на пользу.
— Не знаю, наверное, у доктора Роулингса есть какие‑то соображения на сей счет.
— Мне он не очень нравится, — призналась София.
— А почему он должен тебе нравиться? Мне, например, никогда не нравились ни хирурги, ни психиатры. У них у всех одинаковое выражение лица, к тому же- выражение не из приятных.
— Я этого не замечала, — задумалась София, — хотя теперь, когда вспоминаю тех врачей, которых я знала, то, думаю, ты прав.
— Ты всегда соглашаешься со мной. София тряхнула головой.
— СиСи, у тебя все‑таки, чудовищная сила воли. Ты так умеешь влиять на людей. Видишь, и я начала подстраиваться под тебя. Говорю лишь бы с тобой согласиться, хотя на самом деле у врачей такое же выражение лиц, как у всех остальных людей. И я многих из них вспоминаю с большой благодарностью. Да и тебя подняли на ноги врачи.
— Да ладно, София, это я так, сболтнул глупость, — признался СиСи, — нервы на пределе.
В глубине коридора раздались тихие шаги. СиСи и София насторожились. София своим материнским чувством ощутила, поняла — это идет Келли.
Шаги приближались к двери, а СиСи не мог заставить себя подняться и заглянуть в небольшое квадратное зарешеченное окошко.
Наконец, дверь со скрипом отворилась и на пороге возникла Келли. Ее лицо было ужасно бледным, волосы не причесаны, губы подрагивали. На ней была теплая вязаная кофта, но девушка зябко поеживалась.
— Папа… мама… — растерянно проговорила она.
— Привет, — София бросилась к дочери.
— Привет, дорогая, — сказал СиСи.
Мать и дочь обнялись. СиСи смотрел на двух таких дорогих ему людей и у него защемило сердце.
"Боже мой, — подумал он, — неужели я так и не смогу ничего сделать для них обеих? Ведь я их так люблю, а стою сейчас с таким спокойным выражением лица… хотя должен плакать. И откуда у меня эта черствость? Права София — нужно быть мягче".