Джина долго не решалась напомнить Мейсону о своем существовании, но, видя, что пауза безнадежно затягивается, осторожно спросила:
— Какую ночь?
Мейсон еще некоторое время задумчиво смотрел на свое отражение в окне, а затем, удовлетворенно улыбнувшись, обернулся к Джине:
— Это была ночь, когда я бросил пить.
Джина невольно поежилась:
— Боже мой, какой ужас. Ты говоришь об этом так, как будто тебе пришлось отрубить себе правую руку.
Он мягко рассмеялся:
— Что ж, если тебя это так интересует, могу сказать, что это был довольно болезненный процесс. Кое в чем ты, Джина, права. Я тогда переночевал в мотеле. Там были точно такие же грязные стены, немытые окна, истертый ковер, — он машинально отмечал то, на что падал его взгляд. — Только в том номере не было даже лампы. Больше всего мне запомнился ковер. Половину ночи я стоял на нем на коленях.
Джина брезгливо поморщилась, взглянув на ковер под своими ногами:
— Позволь полюбопытствовать, а зачем ты это делал? — спросила она. — По–моему, для того, чтобы отказаться от выпивки, совершенно необязательно протирать коленями ковер. Мне кажется, что это можно было сделать гораздо менее эксцентричным способом.
Мейсон едва заметно усмехнулся:
— Я молил Лили о том, чтобы она дала мне выпить.
Джина в ужасе прикрыла рукой рот:
— О Боже, Мейсон, по–моему, для того, чтобы выпить, тебе совершенно необязательно было умолять об этом твою милочку Лили. Ты мог бы просто обратиться к хозяину мотеля, и он за десять долларов предложил бы тебе на выбор десять сортов виски.
Мейсон пропустил это замечание мимо ушей.
— Была ночь, — задумчиво продолжил он, — и мне было очень дурно. Я хотел выпить. Но Лили не дала мне ни капли.
Джина, пряча в уголках губ издевательскую ухмылку, медленно протянула:
— Да, твоя богиня оказалась изрядной садисткой. По–моему, ты совершенно напрасно связался с ней. Мейсон, что‑то я раньше не замечала за тобой тяги к извращенным наслаждениям. Или это опять Лили на тебя так повлияла?
Мейсон добродушно улыбнулся:
— Ну что ты, Джина, Лили совсем не такая. Просто доброта иногда подразумевает жестокость. Для того, чтобы наставить человека на путь истинный, иной раз требуется рука в железной перчатке.
— Какие милые у нее ручки, — не удержалась от язвительного замечания Джина.
Мейсон задумчиво покачал головой:
— Нет, Лили помогла мне. Она приложила свою руку к моему лбу, и у меня исчезло желание выпить. Я потерял всякую тягу к алкоголю. За это я бесконечно благодарен ей. Теперь я забыл об этом пороке.
Джина хмыкнула:
— Да, похоже кроме этого ей удалось лишить тебя тяги и к прочим человеческим радостям.
Мейсон едва заметно приподнял брови:
— О чем ты?
Джина окинула скептическим взглядом его фигуру и, кокетливо поведя плечом, заявила:
— Похоже, что она сделала из тебя импотента. Мне кажется, что ты совершенно лишился тяги к сексу. По–моему, это гораздо ужаснее, чем потерять склонность к алкоголю.
Мейсон взглянул на нее с легкой укоризной:
— Джина, ты совсем не знаешь мужчин.
Она насмешливо протянула:
— Похоже, ты сейчас откроешь мне все тайны мужской души, о которых интересно узнать, но утомительно выпытывать.
Мейсон улыбнулся так загадочно, словно собирался выложить Джине все подробности своей давней истории знакомства с сексом. Однако, вместо этого Джина услышала очередное нравоучительное замечание:
— Мужчины не рабы плотских желаний. В этом, Джина, ты заблуждаешься.
— Да? — разочарованно протянула она. — А я‑то думала о мужчинах как раз противоположное. Во всяком случае, те мужчины, которых я знала, придерживались совершенно иного мнения о своих плотских желаниях.
Мейсон уверенно покачал головой:
— Нет, это не так. Мы — духовные существа. Лили доказала мне, что мы предназначены для другого. Все, что нам нужно — это только смирение.
Джина не удержалась от смеха:
— Зачем же смирять то, что дано мужчинам самой природой?
Мейсон наставительно поднял палец:
— Только смирение может спасти нас. Смирение всегда было уздой для высокомерия и беспредельной алчности. Ведь все новые и новые желания человека всегда обгоняют дарованные ему милости. Наша ненасытность губит половину наших радостей: гоняясь за удовольствиями, мы теряем первую радость — изумление.
Джина попыталась что‑то возразить, но Мейсона было уже трудно остановить. Он опять сел на своего любимого конька. Джина даже пожалела о том, что он не ушел раньше.