любимый мой отец! Тебя я вовсе не убил.
Мне жаль, что ты — мертвец!
не надо гнить, не надо,
ведь я рехнусь от смрада,
коль ты сгниешь вконец!»
И все‑таки пришел каюк
терпению сынка.
Джон Холмс во все,
во все вокруг
проник исподтишка.
Нашли висящим Билла,
и рента, видно было,
торчит из кулака.
Мейсон выслушал Джулию с видимым интересом, после чего произнес:
— И все‑таки… По всей видимости, этот твой Дейл Уэбстер был большим любителем черного юмора…
Джулия, поняв, что ее декламация немного развлекла Мейсона, поспешила продолжить:
— Ну, это еще что!.. Представь, Мейсон, ты ведь профессиональный юрист, как и я: много ли можно найти в литературе примеров, которые бы подпадали под статью «пособничество в побеге из мест заключения»?..
Мейсон растерянно пожал плечами.
— Не знаю…
— Но ведь ты профессиональный юрист…
— Но не профессиональный литератор — а таким, наверняка, был твой Дейл Уэбстер… А что, он умудрился раскопать какой‑то стишок и на эту тему?..
— Представь себе, — произнесла Джулия и, не спрашивая у своего собеседника согласия, вновь принялась декламировать:
Марту Фербер стали гнать с панели
— вышла, мол, в тираж. — и потому
нанялась она, чтоб быть при деле
экономкой в местную тюрьму.
Заключенные топтались тупо
в камерах, и слышен этот звук
был внизу, на кухне, где для супа
Марта Фербер нарезала лук.
Марта Фербер вдоволь надышалась
смрада, что из всех отдушин тек,
были в нем и тошнота, и жалость,
дух опилок, пот немытых ног.
В глубине крысиного подвала лазила
с отравленным куском;
суп, что коменданту подавала
скупо заправляла мышьяком.
Марта Фербер дожидалась: рвотой
комендант зашелся: разнесла
рашпили по камерам: работай,
распили решетку — все дела.
Первый же, еще не веря фарту,
оттолкнул ее и наутек —
все, сбегая, костерили Марту,
а последний сбил кухарку с ног.
Марта Фербер с полу встать пыталась;
воздух горек сделался и сух.
Вспыхнул свет, прихлынула усталость,
сквозняком ушел тюремный дух.
И на скатерть в ядовитой рвоте
Лишь успела искоса взглянуть,
прежде чем в своей почуять плоти
рашпиль, грубо распоровший грудь…
Эту уголовно–лирическую балладу Мейсон слушал рассеянно — по его виду было заметно, что он выслушал эту балладу в исполнении Джулии разве что из чувства приличия — его занимали совершенно иные мысли.
И все‑таки… Ведь нам надо как‑то защищаться на предстоящем суде?..
Джулия кивнула.
— Несомненно…
— Что же делать?..
Джулия не ответила на этот вопрос своего подопечного, словно не расслышав его — или, скорее, сделав вид, что не расслышала…
И лишь когда они вышли из кафетерия, она, дружески посмотрев на Мейсона, произнесла:
— Мне кажется, тебе пока не стоит думать об этом…
Отправляйся домой и приведи себя в порядок… А об остальном подбочусь я сама…
ГЛАВА 4
В Санта–Барбаре появилась новая тема для разговоров. Новая улика в деле Мейсона. Первое судебное слушание. «Посмертное» письмо Лили Лайт не проясняет, а наоборот запутывает расследование. Джулия Уэйнрайт имеет полное право требовать отправить его на графологическую экспертизу, чего она и добивается от Кейта Тиммонса. Новость, узнанная от Гарри Брэфорда. Подозрения Джулии относительно хозяина фирмы «Джакоби и К» только усиливаются.
Разумеется, неожиданная новость о том, что Мейсон покушался на жизнь Лили Лайт, которая до недавнего времени была для этого человека воплощением духовной чистоты и кристальной нравственности, буквально всколыхнула всю Санта–Барбару.
Об этом невероятном событии говорили везде: в кафе–закусочных, в парикмахерских, на автостоянках, в магазинах, просто на улицах, в рабочих офисах, в семейных домах…
Многие жители Санта–Барбары оправдывали сына СиСи Кэпвелла, полагая, что он, попав в лапы какой‑то секты, вдохновительницей и руководительницей которой, скорее всего и была Лили Лайт, долго не мог порвать с ней, и потому избрал такой жуткий для этого способ — многие в городе не любили эту женщину.
Другие считали, что Мейсон, строя из себя высоконравственного человека и проповедника, чуть ли не святого, все это время просто искусно притворялся, и что ЗА маской святоши скрывался все тот же опустившийся человек, алкоголик, развратник, которым он одно время был, и что такая несчастная, такая высоконравственная Лили Лайт, обнаружив несоответствие между тем, за кого выдавал себя Мейсон и его истинной сутью, едва не поплатилась за это жизнью.