Сняв с себя одежду, я быстро нырнул в кровать, натянув на себя одеяло по самый подбородок, светильник выключать не стал — тусклый свет отбрасывал дрожащие тени на стены, напоминая о рисунках в комнате Эммы. Так и уснул, но сон был тяжёлым, пропитанным холодом.
Ночью я бился в агонии, мне казалось, я слышал чьи-то крики — булькающие, хриплые, как предсмертные вопли, — снова звон колокольчиков, настойчивый. Проснулся от того, что весь мокрый, собаки рядом не было, но мне казалось, что кто-то стоит в коридоре — дыхание тяжёлое, с хрипом, пропитанным запахом гнили. Настольная лампа почему-то была выключена, я в спешке искал выключатель, пальцы дрожали, когда нашёл — услышал скрежет и медленно повернулся, уставившись взглядом в дверной проём. Страшные острые ногти впивались в стену, издавая неприятный звук, как когти по льду, виднелся край костюма Санты — красный, пропитанный вязкой кровью, с белой оторочкой, покрытой инеем и кусочками плоти. Звон колокольчика всё сильнее усиливался, но как будто он не мог пройти в мою комнату — барьер невинности ещё держался. В нос ударил трупный разлагающийся запах — густой, удушающий, с привкусом желчи и внутренностей, и во рту я почувствовал привкус крови, солёный и металлический. Чувствуя, как кровать намокает, я провёл рукой в районе шеи — там образовалась полоса, как будто мне вскрыли горло: рана зияла, края рваные, с обрывками кожи и мышц, кровь хлестала фонтаном, заливая простыни, вытекая из вен и артерий, я начал задыхаться и выплевывать свою же кровь, которая булькала в горле.
— Нееет, — хрипел я, и звук сильнее увеличивался, эхом отдаваясь в ушах.
Я заорал, проснувшись утром, Рокки поднял голову и посмотрел на меня вопросительно, его уши навострились. Прибежал отец.
— Что случилось? — мужчина стоял в дверях и смотрел с беспокойством, его лицо побледнело.
Моя кровать была полностью мокрой от пота, я быстро потрогал шею — кожа целая, но пальцы дрожали — выдохнул, но в воздухе ещё витал лёгкий запах разложения, как эхо кошмара.
— К…Кошмар, — я даже заикнулся, тело всё трясло, как в ознобе, кожа покрылась мурашками, а в груди шевельнулся тот самый холод.
— Тебе надо попить успокоительное, я после работы заеду в аптеку и куплю. Вся эта трагедия сказывается очень на тебе, — папа зашёл в комнату и присел рядом на край кровати, его рука легла на моё плечо, тяжёлая, но успокаивающая, — Маму будут кремировать на днях, нужно будет забрать урну, — я только поджал губы, чувствуя ком в горле. — Ладно, умывайся, завтракаем, и отвезу в школу.
— Хорошо, — внутри всё облегчилось, что не пойду пешком в спешке и не увижу его — ту тварь в красном, с мешком.
Отец вышел, и в доме только остались следы глухих шагов по лестнице, эхом отдающихся.
Я встал с кровати, заправил её — простыни ещё были влажными от пота, с запахом страха, — и хотел уже выйти из комнаты, как взгляд зацепился на дверной косяк. На нём были четыре отметины от когтей — глубокие борозды в дереве, с занозами и следами чего-то тёмного, как засохшая кровь, сердце начало пропускать удары, а мозг терзаться в догадках: сон это был или нет? Когти Санты, впившиеся в реальность.
Зайдя в школу, я заметил толпу в дальней части коридора — шепотки, приглушённые всхлипы, воздух сгустился, пропитанный напряжением, приближаясь ближе к ним, внутри я чувствовал какое-то беспокойство, как холод в груди, нарастающий с каждым шагом. Ко мне резко подбежала Эли и повисла на плече, её глаза были красными от слёз, а за ней шёл не очень весёлый Джейк, я вздёрнул бровь, не понимая, что происходит.
— Что случилось? — шептал я подруге, голос дрогнул.
— Сегодня ночью убили Меган, так же жестоко, как и твою маму, — меня как будто облили холодной водой, я отодвинул её, мир поплыл, а в ушах зазвенел тихий колокольчик — как эхо её греха.
Меган была хорошей подругой для Эли — типичная пятнадцатилетняя девчонка из школы, с длинными светлыми волосами, всегда в ярких топах и мини-юбках, несмотря на холод Вермонта, с репутацией той, кто легко меняет парней, предавая одного ради другого, её "грех" измены шептали по коридорам, но она всегда смеялась над этим, как над шуткой, пока не перешла черту.
Меня затрясло: — Это Санта, — прошептал я, голос дрогнул, как надтреснутый лёд.