— Что? — Эли скривила лицо, её глаза расширились от смеси шока и гнева. — Какой ещё Санта? Ты теперь бредишь, как Эмма?! — она почти чуть ли не кричала на меня, оттолкнула и убежала прочь, её шаги эхом отдавались в коридоре, полном шепотков о Меган.
Я смотрел вслед подруге, чувствуя, как холод в груди усиливается.
Джейк положил мне руку на плечо: — Ей надо остыть, не обращай внимания, — друг был спокойный, но где-то в голосе пробивалось какое-то беспокойство, он убрал руку и ушёл в сторону выхода, его силуэт растворился в полумраке, оставив меня одного с гулом в ушах.
Я подошёл к толпе и увидел портрет — фото Меган, прикреплённое к шкафчику, на меня смотрела девочка с улыбкой, но мне казалось, чем больше я на него смотрю, тем сильнее улыбка превращается в какую-то гримасу — губы растягивались шире, обнажая зубы, как в предсмертном оскале, глаза темнели, как у тех голов в коробках, и вокруг фото кто-то нацарапал снежинку, пульсирующую, словно живая. Помотав головой, я ушёл к женскому туалету, ведь туда забежала подруга.
Подошёл к двери, оглянулся, чтобы меня никто не увидел, и вошёл. На подоконнике сидела Эли, она натянула на себя капюшон и нервно курила, каждый раз поднося сигарету к губам дрожащей рукой, дым клубился в воздухе, пропитанном запахом хлорки.
— Ты скоро все лёгкие себе никотином зальёшь, — Эли вздрогнула, я облокотился на стену.
— Знаешь, что это женский туалет? — сквозь тень на лице я видел её глаза, которые блестели от слёз, как осколки льда.
— Да пофиг, — начал подходить к ней, шаги эхом отдавались в тесном помещении. — Прости, что наговорил в коридоре чепухи.
Девочка спрыгнула с подоконника и подошла ко мне, её шаги были тихими, но решительными. Я не ожидал, что она сделает дальше — её глаза, блестящие от слёз, встретились с моими, и в них мелькнула смесь отчаяния и бунта.
Эли резко прильнула к губам, её дыхание было горячим и прерывистым, пропитанным солью слёз и лёгким ароматом черешневого бальзама, который смешивался с привкусом дыма от сигареты. Её губы были мягкими, но настойчивыми, прижимаясь ко мне с такой силой, будто она пыталась вырвать из меня тепло, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Эли обвила руками мою шею, пальцы впились в волосы на затылке, слегка царапая кожу, и я почувствовал, как её тело прижимается ближе — грудь вздымалась от учащённого дыхания, бедра слегка коснулись моих. Я вздёрнул брови от неожиданности, но не отстранился — вместо этого мои руки инстинктивно легли на её талию, под джемпер, чувствуя гладкую кожу, горячую и слегка влажную от пота нервов. Поцелуй углубился: её язык скользнул ко мне, танцуя с моим, слёзы стекали по её щекам, впитываясь в мою кожу, солёные и жгучие, как напоминание о боли, которая толкнула ее на это.
Она отстранилась медленно, её губы блестели от нашего поцелуя, слегка улыбнулась сквозь слёзы: — Теперь мне легче, — вытерла рукавом толстовки мокрые щёки и вышла из туалета, оставив меня в тишине, где воздух сгустился.
А я не понимал, что это сейчас произошло, трогая губы, которые ещё были влажными от её слёз и поцелуя, чувствуя, как холод в груди распространяется, как заражение, намекая, что баланс нарушается.
Выйдя так же аккуратно из туалета, я направился в класс, друзья уже сидели и с друг другом весело общались, как будто не было сцен с утра — той вспышки гнева Эли, её крика и оттолкновения, оставившего холодный осадок в груди. Сунув руки в карман, я последовал к своему месту.
Эли смотрела на меня и подмигнула, от чего я даже растерялся, она улыбнулась — лукаво.
— Давайте может выпьем за Меган? Стив к себе зовёт, там полшколы нашей будет, — Джейк сидел, закинув ноги на парту, его поза кричала о бунте, — Бухло за его счёт, даже тратиться не надо.
Я поджал губы от этой идеи — если бы мать была жива, ей бы всё равно было, во сколько я пришёл, но с утра бы услышал крики, полные ярости. Но с отцом, я думаю, так не пройдёт.
— Подумаю, — сел я за стол. — Отцу не так похер на меня, как было ей… — что-то всё же кольнуло внутри, как осколок льда, напоминание о её разорванной теле.
Джейк не успел сказать, зазвенел звонок — пронзительный, как крик в пустоте.
— После обсудим, — я кивнул ему головой, но в ушах звенело сильнее.
Урок тянулся медленно, на полях тетради я вырисовывал какие-то узоры — снежинки с абенакскими символами, как на рисунках Эммы, — как чисто машинально повернулся в окно школы, где снег валил хлопьями, укутывая двор в белую пелену.
Снова стоял он — высокий силуэт в красном костюме, пропитанном тёмными пятнами, покрытой инеем и коркой засохшей крови, борода слипшаяся. Мой взгляд прищурился, пытаясь разглядеть, что он делает — фигура замерла у края двора, у снежного сугроба, где тени деревьев извивались, как корни древнего зла.