— Вот это я понимаю, вернулся обратно, — Алекс ухмыльнулся, но в ухмылке сквозила нервозность, как трещина в льду.
Я же сидел в полном шоке, не понимая, как это всё предотвратить — грехи множились, как снежинки в буре, а звон в ушах эхом отзывался, как зов твари.
— А где Эли? — спросил Джейк, осматривая всё вокруг, его голос дрогнул, глаза метнулись в тени, где воздух сгустился, пропитанный страхом.
Мы все начали мотать головами, искать и всматриваться в силуэты, которые были в этом доме — тени подростков, бледных и дрожащих, сгрудившихся в углах, где воздух был густым от полицейских фонарей и запаха крови, сочащейся из второго этажа, как напоминание о разорванных телах наверху. Но её нигде не было — Эли исчезла в хаосе, как призрак в снежной буре.
Тут я встретился глазами с отцом: — Боже, мне сейчас влетит, — он шёл ко мне сквозь толпу, — Я солгал ему, что иду к кому-то из вас на ночь.
— Ну, почти не соврал, — сказал Алекс, его голос дрогнул, но ухмылка была вымученной, как попытка скрыть страх.
— Хорошая у тебя ночёвка, — к нам подошёл отец, он говорил без эмоций, видно было, что он устал — голос хриплый, как после долгого дня в гараже, пропахшем маслом и теперь — смертью.
Я молчал, мне было неловко, ком в горле стоял, как замороженный комок, а в ушах эхом отдавался тихий звон.
К нам подошёл детектив — тот же средних лет мужчина с усталым лицом и блокнотом в руках, его глаза сузились, как у охотника, почуявшего след: — Здравствуй, Кевин, вот мы снова и встретились. У меня уже начинают закрадываться странные ощущения — слишком много совпадений, парень, — смотрел мужчина на меня внимательно, я тоже сузил глаза, чувствуя, как холод в груди усиливается.
— Думаю, дети ни в чём не виноваты, тем более по силам им бы не удалось так расправиться с телами, — посмотрел отец на детектива, его голос был твёрдым, но в нём сквозила тревога, как трещина в льду.
— Хотел бы снова с вами поболтать со всеми завтра в участке, — он что-то начал записывать в своём чёрном кожаном блокноте, ручка скребла по бумаге, как когти по дереву.
Джейк что-то хотел сказать — его губы шевельнулись в ругательстве, но я его дёрнул за рукав, кулак сжался, как от холода.
— Идём, отвезу вас домой.
Когда мы вышли на улицу, ощутили безумный холод, как будто кто-то начал дышать над нами холодным воздухом — мороз проникал под одежду, замораживая кожу, а снег под ногами хрустел, как ломающиеся кости. Полиция стояла у своих машин, нервно курили и что-то обсуждали — сигаретный дым клубился в свете мигалок, смешиваясь с паром дыхания, их лица были напряжёнными, как у тех, кто чувствует, что это не обычное убийство.
Сев в машину, мы молчали, каждый думал о своём — двигатель урчал неровно, печка дула теплом, но оно не растапливало лёд внутри, а в окнах мелькали тени леса, где, казалось, шевелились фигуры в красном.
— Надо найти Эли, — почти шепотом сказал Алекс, его голос эхом отозвался в салоне, полный тревоги.
Я обернулся назад и посмотрел на друзей, оба смотрели в окна, как будто что-то высматривая — в их глазах отражались мигалки, красные и синие, как кровь и лёд.
Отец, поговорив ещё с детективом, тоже вернулся в машину, мужчина тяжело вздохнул: — Детки, детки, — дал газу и мы тронулись, шины зашуршали по снегу, оставляя следы, как раны на белом полотне.
Когда Джейк и Алекс были отвезены домой, мы ехали с отцом почти молча, но когда приехали к дому, он сказал: — Кевин, я прекрасно понимаю, что ты хочешь казаться взрослым, сам такой был, сбегал, курил и пил. Получал сильные взбучки от своего отца, но я таким быть не хочу, — он вздохнул, а я посмотрел на него. — Сын, очень переживаю за тебя, чтобы ты глупостей не наделал и не влип в никакую ситуацию, сейчас этот детектив с тебя не слезет, потому что второй раз ты попадаешься на чём-то подобном, хотя знаю, что на тебя ничего нет. Я не хочу быть ужасным, строгим отцом, — он посмотрел куда-то в даль, глаза заблестели в свете фар. — Прошу тебя, давай ты будешь мне говорить правду, я с твоей матерью жил во лжи, мне хватило, можно хотя бы от тебя я буду слышать правду? — я только нахмурил печально брови и сжал губы, отец выглядел очень расстроенным.
— Хорошо, пап, — он повернулся ко мне и чуть заметно улыбнулся, но в улыбке сквозила грусть, как трещина.
На утро уже передавали по радио, что в нашем маленьком городке завёлся какой-то серийный маньяк, что желательно детей никуда не отпускать и присматривать, пока не закроется дело — голос диктора был монотонным, но в нём сквозила тревога, как ветер в пустоте, а за окном снег валил гуще, укутывая всё в белую тишину.