— Эли, он идет! — алкоголь, все еще бурлящий в крови, подхлестнул адреналин, холод в груди пульсировал, как ледяное сердце. — Выходите скорее! — я мчался наверх.
Зайдя в комнату, подруга не понимала, что происходит — они уже в спешке одевались, лица красные, тела еще теплые от перешагнутой черты.
— Твою мать, давайте быстрее! — отчаянно кричал я, ругаясь, голос срывался от паники.
Без слов мы втроем спустились вниз. — Тише, — шикнул я, приложив палец к губам.
Тут я услышал оглушающий звон — пронзительный, как крик в черепе, от которого я согнулся, держась за уши, мурашки пробежали по коже, а в ушах запульсировала боль, как будто колокольчики врезались в мозг.
— Кевин! — Эли хотела подбежать, но что-то невидимое схватило ее за горло — пальцы, холодные как ледяные когти, сжали трахею, она захрипела, глаза расширились от ужаса, кожа побелела, а изо рта вырвался сдавленный стон.
Я понимал: эти двое теперь ге видят Чену — их грех сделал их добычей. Пересиливая себя, напал на нечто, Алекс подхватился и бил туда же, где и я, мы пытались вырвать Эли из хватки, кулаки врезались в его плоть, чувствовали сопротивление — холодное, вязкое. Забежав на кухню, я схватил нож и воткнул в руку — лезвие вошло с чмоканьем, в воздух брызнула черная жижа, Чену заорал, как подстреленное животное, рев эхом отозвался в стенах, полный голода и ярости.
Взяв подругу за руку, мы выбежали из дома.
Бежали не оглядываясь — в легкие врывался холод, от чего становилось больно, невозможно дальше бежать, каждый вдох резал, как осколки льда. Подруга рыдала, слезы замерзали на щеках, Алекс схватил ее руку, чтобы она догоняла нас, пальцы впились в кожу.
Я посмотрел назад — идет ли Чену за нами? К счастью, никого не было, только тени шевелились в снегу.
— Нам надо до моего дома добраться, — все смотрел в даль, вокруг было темно, и только свет от украшений на домах слегка падал на улицу. Снег шел лениво, как будто ему нипочем, что происходит вокруг — хлопья оседали на земле, укутывая следы, но в воздухе висел запах крови, напоминая, что цикл не завершен.
Завалившись домой, отец в панике спустился вниз, не понимая, что происходит. На его лице отражалось замешательство — он явно не осознавал, отчего мы такие беспокойные, лица бледные, как снег, а глаза полны ужаса, который не спрячешь.
— Что случилось? — отец завязывал на себе теплый махровый халат, его руки дрожали от внезапного пробуждения.
Я хотел ответить, но Рокки не дал — пес начал громко лаять на дверь, шерсть дыбом, клыки оскалены, как будто чуял древнее зло, ползущее по снегу снаружи.
— Пап, давай утро, пожалуйста, — смотрел на него с мольбой, голос дрогнул.
— Голодные?
В ответ мы только помотали головами: — Мы спать.
Отец кивнул и пошел в спальню. Рокки все рычал, уставившись на дверь, глаза блестели в полумраке, как будто видел тени, которых мы не замечали.
— Он чувствует… — почти шепотом произнесла Эли, ее голос дрожал, а в груди у меня снова шевельнулся холод.
— Я постараюсь не спать остаток ночи, чтобы держать эту тварь на виду, — попутно успокаивал пса, гладя по голове, но пальцы онемели от мороза.
— Тебе тоже нужен сон, — произнес друг.
— Потом, когда все решим. Завтра уговорим Эмму на этот чертов ритуал, — говорил тихо, чтобы разговор не донесся до отца, слова повисли в воздухе, тяжелые, как снег на ветках.
Я посмотрел на подругу — она вся тряслась, сильно уязвимая: «Больше никто не умрет!» — яростно подумал я, кулаки сжались.
Мы втроем поднялись ко мне в комнату, следом шел Рокки — мне казалось, он все чувствует, явно обеспокоен, уши навострены, хвост поджат.
Алекс и Эли легли в мою кровать, подруга отрубилась моментально, дыхание тяжелое, прерывистое от слез и страха.
— Может, ты все-таки? — шепнул мне друг.
— Нет, если я усну… — сглотнул ком в горле. — То пропущу Чену, и тогда… — страшно было представить: разорванная плоть, вырванные сердца, снежинки на лбу, сочащиеся сукровицей. Я поежился, холод пробрал до костей. — Не беспокойся, посижу, подумаю, как нам быть.
Алекс от моих слов только кивнул и улегся рядом с Эли.
В доме стояла гробовая тишина, пес лежал у меня в ногах, не спал вместе со мной. Я уставился в окно, выходящее на улицу, и высматривал каждое движение — сердце билось быстро, осознавая, что каждая секунда важна: отвлечешься — и пропустишь, потеряешь кого-то из друзей. Но как ни странно, звон колокольчиков не отзывался в голове — все замерло перед чем-то очень тяжелым, как затишье перед бурей, когда воздух сгущается, а холод в груди пульсирует, предвещая новую душу для каннибала.