В один миг он вырвал ее голову вместе с позвоночником — хруст костей эхом разнесся по лесу, отделив так быстро, как будто это была хрупкая кукла, шея разорвалась с влажным чмоканьем, сухожилия и мышцы лопнули, как натянутые нити, хлынула кровь фонтаном, горячая и густая, брызгая во все стороны, смешанная с кусочками плоти; позвоночник торчал из раны, белый и окровавленный, с обрывками нервов, свисающими, как разорванные корни, а голова — с искаженным лицом, рот открыт в безмолвном крике, глаза закатились, показывая белки, полные ужаса, слюна и кровь стекали по щекам, смешиваясь с волосами в липкий ком. Он швырнул голову ко мне — она покатилась по снегу, оставляя алый след, пропитанный желчью и мозговым веществом, упала перед моим лицом, глаза уставились в мои, мертвые, обвиняющие, запах меди и внутренностей ударил в нос, тошнота подкатила, желудок скрутило, как будто сам Чену жрал меня изнутри. Я забыл, как дышать — мир сузился до этой картины, холод в груди разросся, пожирая все.
Глава 8
Меня трясло — тело сотрясалось в конвульсиях, как будто холод Чену проник в каждую клетку, замораживая кровь в венах, а в груди все заболело.
— Эли… — прошептал я в тишину, слеза скользнула по щеке, замерзая на коже, как кристалл боли.
Не знаю, сколько я лежал — тело от холода начало коченеть, мышцы онемели, мне казалось, что это уже не важно, что цикл завершится здесь, в снежной могиле, где запах меди и внутренностей смешивался с морозом, тошнотворный, удушающий.
— Кевин! — голос разнесся по лесу, эхом отскакивая от деревьев, и я понял, чей он.
— Алекс, — хрипло выдавил я, горло сжало, как в тисках.
Пытался встать — лицо намокло от крови, которая растеклась от головы подруги, волосы слиплись в сосульки, пропитанные алой кровью, запах гнили ударил в нос, тошнота подкатила. Услышал приближающиеся шаги — тяжелые, хрустящие по снегу, — и вдруг резкая, тупая боль взорвалась в черепе, как удар молотом, мир поплыл в красных вспышках, и тьма поглотила.
Сознание возвращалось постепенно — сначала в глазах еле пробивался свет, все размытое, как через ледяную корку, а потом зрение прояснилось: передо мной полыхал костер, треща, отбрасывая тени, похожие на когти, и стояла Эмма с палкой в руках, ее лицо искажала безумная улыбка, глаза бегали по мне бешенно, полные голода, как у Чену, зрачки расширенные, черные, как бездонные ямы ада.
Голова гудела, звон разрывал мозг — пронзительный, как тысячи колокольчиков в черепе, давление взлетело, уши закладывало, хотелось скрутиться, зажать ее, разодрать себе весь череп ногтями, чтобы вырвать этот звук, пропитанный древним злом.
— Где Алекс!? — сил хватило только на крик, голос сорвался в хрип.
Эмма приближалась ближе, медленно, как хищник: — Пока жив, — из кармана она достала нож, я его сразу узнал — он был Эли, лезвие все еще в пятнах ее крови, свежей, сочащейся.
— Не трогай его! — вырвалось грубо, ядовито, слова выплевывались, как яд, кулаки сжались, но тело не слушалось.
— Он все равно помечен, Чену не оставит его в покое, — девочка провела лезвием по моему лицу, холод металла обжег кожу, оставляя тонкий след, кровь выступила, теплая, стекающая по щеке, и только сейчас я понял: руки связаны — веревки впились в запястья, онемевшие, потерявшие чувствительность, как мертвая плоть.
— Твой друг находится сзади этого камня, без сознания, — она улыбнулась, зубы блеснули в свете костра.
— Откуда у тебя веревка?
— Это мое частое место, я сюда сбегаю для него — он зовет меня, — ее голос был радостным, безумным, как будто Чену шептал ей в ухо, обещая новые души, и в воздухе повис запах гнили, смешанный с дымом.
Я услышал стоны — хриплые, прерывистые, как предсмертный хрип умирающего, — мой друг возвращался в чувства. Девочка это услышала, ее глаза вспыхнули безумным голодом, и она рванула на ту сторону, палка в руках скрипнула, как ломающаяся кость, а нож блеснул в свете костра, обещая новую душу для цикла.
Пока она ушла на другую сторону, я пытался вырваться — веревки врезались в запястья, раздирая кожу, кровь сочилась теплыми струйками, пропитывая снег у камня, но вдруг увидел: веревки не просто связывают меня — они полностью обвивают камень. «Твою мать, что делать!?» — паника накрыла меня волной, шум колокольчиков в голове разрывал мозг, как тысячи игл, вонзающихся в виски, не давая нормально принимать решения, мысли путались в вихре ужаса и крови.
Заглянув в костер — я увидел на белом снегу бойко вычерченный круг из крови: алые линии, корявые, как нацарапанные когтем, сочащиеся свежей сукровицей, вплетенными в узор — восемь снежинок, символ бесконечного цикла. Я нахмурил брови, холод в груди усилился: «Что она собирается делать?» — осмотрел все вокруг, воздух пропитался запахом гнили и меди.