— Заткнись, сука! — Алекс отведал ей еще подщечину, от удара ее голова отвернулась в бок, щека растеклась, и потекла кровь, алая.
Эмма начала смеяться — очень громко, психически, она балтыхала ногами, не давая нормально нам ее привязать, тело дергалось в конвульсиях, как одержимое.
— Алекс, ты следующий! — ее улыбка сверкнула еще безумнее, глаза полыхнули, как угли в аду.
Я не успел среагировать — в него вошла рука Чену, из тьмы, когти вонзились в грудь с хрустом ребер, вырывая сердце — орган пульсировал в ладони, еще живое, сочащееся кровью, артерии свисали, как разорванные нити, кровь брызнула фонтаном по лицу Эммы, попав еще и на меня, теплая, липкая, с запахом смерти.
— Неееет! — я заорал во все горло, голос сорвался в визг, с его глаз стекла слеза, тело Алекса обмякло, глаза закатились, показывая белки, полные ужаса.
Чену откинул тело его, как соломенную куклу — оно рухнуло в снег с влажным шлепком, — и посмотрел яростно на меня, так близко я его еще не видел: борода слипшаяся от свежей крови, глаза — бездонные ямы ада, где шевелились тени грехов.
— Ты следующий, мой кровный брат! — она разливалась в смехе, безумном, эхом отдавшемся в лесу.
Нож, который был у меня в руке, — я накинулся на Эмму: — Это все из за тебя! — воткнул в ее горло, лезвие вошло с чмоканьем, разрывая трахею, она начала хрипеть, слюна смешанная с кровью хлынула изо рта, — Это тебе за Эли! — еще два раза, нож вонзился в грудь, ребра хрустнули, кровь брызнула, пропитывая снег, — За Джейка, дрянь! — наносил просто без перерыва удары в ее тело, лезвие входило и выходило с влажным звуком, разрывая мышцы, — За Алекса! — воткнул ей в лоб нож, череп треснул, мозговая жидкость смешалась с кровью, но она уже не дышала, тело дернулось в последней конвульсии, глаза остекленели.
Вся моя одежда окрасилась в красный, все лицо залилось кровью от девочки, теплая, липкая. Я начал смеяться от приступа — истерично, безумно и безысходности. Почувствовал на себе руки, холодные, мертвые руки Чену, которые пахли разложением, плоть под ними копошилась, как опарыши в гнили.
— Ненавижу! — заорал я, но в глазах все потухло, холод хлынул в грудь, как ледяная волна, тело дернулось, кости хрустнули.
Я стал ненавидеть всех и вся — мир, укутанный снегом лжи, где каждый шаг оставляет следы греха, пропитанные кровью невинных. Моя жизнь закончилась в этот день, в вихре крови и холода, где потерял тех, кто был мне близок: их тела — разорванные, сочащиеся, с глазами, застывшими в вечном ужасе, — теперь шептали из теней, обвиняя, напоминая о пустоте. Но я почувствовал, как во мне зарождается что-то темное, гнилое — древний голод, ползущий по венам, как черви, пожирающий остатки человечности, превращая боль в ярость, а ярость в правосудие, холодное и неумолимое.
Я приду к каждому, кто перейдет грань дозволенного — в канун Рождества, когда гирлянды мигают, как нервный тик умирающего, вырву ваши поганые языки, еще теплые от лжи, и внутренности, сочащиеся желчью предательств, обмотаю вокруг шеи кишки, скользкие и пульсирующие, и повешу на елку, как украшения, капающие алым, где они будут шевелиться в агонии, отбрасывая тени забытых грехов.
Теперь пришло мое время вершить суд — в тишине зимних лесов, где ветер воет, как души грешников, я стану тенью. Тебя ждет подарок под елкой: аккуратно завернутый, пропитанный теплом угасающей жизни, с биркой, нацарапанной когтем — "Для тебя, от Санты", — и внутри... твое собственное сердце, еще бьющееся в ритме страха, пока снег укутает все в мертвую тишину, и цикл начнется заново.
Конец