Я взял из пачки сигарету и закурил, дым проник в лёгкие, обволакивая их теплом, и я выдохнул медленно, чувствуя, как никотин расслабляет, унося остатки напряжения.
Вечеринка набирала обороты: мы пили, курили, орали под музыку, перекрикивая друг друга шутками о школе и родителях. Джейк рассказал какую-то дурацкую историю о своём отце, Эли хохотала до слёз, а я просто сидел, впитывая атмосферу, но где-то в глубине шевельнулось беспокойство — тот самый звон колокольчиков, еле слышный за гитарами, но настойчивый, как напоминание о чём-то забытом. Я отмахнулся, сделав ещё глоток.
Наконец, ближе к полуночи, я решил сваливать — завтра школа, да и мать наверняка уже ждёт с очередным скандалом. Джейк и Эли уговаривали остаться, но я ушёл, шагая по снежным улицам, где ветер стих, а тишина казалась слишком густой. Дома было темно, дверь приоткрыта — странно, мать обычно запирала на все замки. Я вошёл тихо, но воздух внутри был тяжёлым, с металлическим привкусом, который сразу ударил в нос.
В гостиной, под ёлкой, лежала она — мать, неподвижная, с разорванной грудной клеткой, откуда сочилась тёмная кровь, стекая на ковёр. Рёбра торчали наружу, сломанные, а на лице застыло выражение ужаса, рот открыт в безмолвном крике. Рядом валялась коробка, завёрнутая в бумагу с снежинками, и из неё торчало что-то красное, пульсирующее... её сердце, аккуратно упакованное, как подарок. Я замер, мир поплыл, а в ушах зазвенел тот колокольчик — громче, чем раньше, как финальное предупреждение.
Глава 2
Я сидел на лестнице, укрытый пледом поверх куртки, ведь в доме стоял могильный холод, проникающий в каждую щель, словно сам воздух оплакивал случившееся. Труп матери всё ещё лежал в гостиной, накрытый белой простыней, которая уже пропиталась тёмными пятнами снизу, но я старался не смотреть в ту сторону — от одного вида разорванной груди мутило. Я дрожал — то ли от холода, то ли от страха, который сжимал внутренности, как невидимая рука.
Копы приехали сразу после моего вызова, их сирены разорвали ночную тишину Монпелье, мигающие огни окрасили снег в синий и красный, как свежие синяки. Сразу же примчался и мой отец — он не жил с нами уже пару лет из-за маминых измен и выпивки, но, видимо, полиция ему позвонила как ближайшему родственнику. Он выглядел постаревшим, с мешками под глазами, и сразу направился ко мне, обходя хаос в доме.
— Пойдём в машину, — сказал он тихо, голос хриплый от шока. Я не ответил, просто встал с лестницы и поплёлся за ним, ноги казались ватными.
Я сел в его старый Ford Taurus 1998 года — типичную машину для таких городков: потрёпанный седан с облупившейся краской, салоном, пропахшим сигаретами и дешёвым освежителем, и двигателем, который урчал неровно. В ней было тепло от печки, руки наконец-то перестали сжиматься от холода, а выпитое пиво всё ещё туманило голову, не давая полностью осознать, что произошло. Мне не было сочувствия к ней — она избивала меня, швыряла предметы быта, я всегда был для неё мишенью, удобным способом выместить злобу. Но теперь... это было слишком.
Отец сел рядом, за руль: — Ты как? — он смотрел на меня обеспокоено, рука замерла на ключах.
Я повернулся к нему с каменным лицом, не выражая эмоций, и просто пожал плечами, уставившись в лобовое стекло, где снег кружил в свете фар.
— Ты что, пил? — от его вопроса я машинально покачал головой отрицательно. — Мда, мать и сына до бутылки довела, — он чуть выругался под нос, заводя мотор. — Сейчас они всё осмотрят, и мы сможем поехать.
Через приоткрытое окно я видел, как копы работали: сначала они оцепили дом жёлтой лентой "Полиция — не пересекать", чтобы отсечь любопытных соседей, которые уже начали собираться на улице, шепчась в темноте. Двое патрульных в униформе стояли на страже у двери, пока криминалисты в белых комбинезонах и перчатках входили внутрь с чемоданчиками — стандартная процедура при подозрении на убийство. Они фотографировали всё: тело под простынёй, разорванную грудь с рваными краями ран, где мышцы и сухожилия свисали лоскутами, коробку с "подарком" её они осторожно открыли, и один из них поморщился, увидев внутри ещё тёплое сердце, упакованное как рождественский сюрприз. Потом они собирали улики — отпечатки пальцев с поверхностей, образцы крови с ковра где она растеклась лужей, смешанной с осколками рёбер, волос и волокон с мебели. Детектив, старший парень с блокнотом, опрашивал меня кратко: —Что ты видел? Когда пришёл? Кто мог это сделать? — но я бормотал односложно, не упоминая про звон колокольчиков или тень в коридоре школы. Они проверяли окна и двери на взлом, следов не было — дверь была открыта изнутри, измеряли расстояния, рисовали схемы места преступления. Всё это тянулось часами: тело не увезут, пока не закончат осмотр, а потом его отправят в морг на вскрытие, чтобы определить время и причину смерти — "насильственная, с извлечением органа", как пробормотал один коп. В воздухе висел запах смерти, густой, смешиваясь с ароматом дешёвого кофе, который они пили из термосов, чтобы не замерзнуть. Наконец, детектив кивнул отцу: — Можете ехать, но завтра в участок для полного допроса.