Мы уехали, оставив дом позади — тёмный, как могила, с мигающими огнями полицейских машин, отражающимися в снегу.
Добравшись до дома отца, он выглядел более-менее прилично — скромный двухэтажный, не то что мой старый, потрёпанный и уже изжитый дом, где каждая трещина в стене шептала о былых скандалах.
Зайдя внутрь, ко мне подбежал золотистый ретривер — пёс с виляющим хвостом и дружелюбным взглядом, он начал меня нюхать и облизывать руки, оставляя слюнявые следы. Я присел на корточки и погладил пса, чувствуя, как мягкая шерсть под пальцами немного успокаивает нервы, но в голове всё равно крутились образы ночи — торчащие ребра, кровь на ковре.
— Я сейчас тебе подготовлю спальню, и можешь ложиться, — сказал отец, и я посмотрел на него. — Завтра можешь не идти в школу, нам всё равно в участок ехать, — он говорил спокойно, с ноткой сочувствия, которая казалась искренней, но усталой, как будто он давно привык к таким передрягам.
Я кивнул ему и он пошёл наверх, шаги эхом отдавались в тихом доме.
Дома у папы было уютно, не совсем правда украшено к Рождеству, но маленькая ёлка присутствовала в углу гостиной — искусственная, с парой гирлянд и простыми шарами, от которых веяло нормальностью, которой так не хватало в моей жизни. Я прошёл на кухню и сел за стол, осматривая всё вокруг: чистые поверхности, стопку посуды в сушилке, календарь на стене с отметками о работе — ничего лишнего, но и ничего кричащего о бедности.
Услышал шаги, как отец начал спускаться по лестнице: — Ты наверное голодный, — зашёл он на кухню и посмотрел на меня, — Совсем худой…
Отец открыл холодильник: — Так…
Я всё это время смотрел на него внимательно: ему было около 34 лет, но выглядел он старше — морщины вокруг глаз от бессонных ночей, короткие тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, как будто развод с мамой и её выходки состарили его раньше времени. Он был среднего роста, крепкого телосложения — не атлет, но и не хиляк, в простой фланелевой рубашке в клетку, заправленной в джинсы, и потрёпанных кроссовках; не сильно богат, но и не беден — работал механиком в местном гараже, так что руки были в застарелых следах масла, а на полке стоял скромный набор инструментов, но в доме хватало еды, и мебель была добротной, без излишеств.
Накормив меня парой простых бутербродов с ветчиной и сыром — хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, а начинка сочной, — я поднялся наверх, где меня ждала чистая кровать с заправленным одеялом. Я стянул с себя одежду, оставшись в трусах, и просто рухнул на матрас, который обволакивал тело, и я быстро погрузился в сон, полный обрывков кошмаров.
На утро я проснулся от того, что рядом со мной спал пёс — он свернулся калачиком у моих ног, как будто чувствовал моё состояние и пытался защитить от невидимой тени.
— Доброе утро, — я потрогал его ошейник, где висел жетон с гравировкой, прочитал: — Рокки, — собака залаяла звонко, как будто подтверждала своё имя, и лизнула мне руку.
Я посмотрел в окно — оно было заледеневшее, узоры инея покрывали стекло, как паутина, а за ним до сих пор шёл снег, укутывая Монпелье в белую пелену.
Встал с кровати и потянулся, состояние было таким, будто я выспался, но мозг старался блокировать ночное происшествие, запихивая воспоминания в дальний угол — те рваные раны, обрывки мышц, свисающие с рёбер, и коробка с сердцем.
Зайдя в ванную, я посмотрел на себя в зеркало: мои русые волосы торчали в разные стороны, синяки под глазами кричали о том, что я почти не сплю, а взгляд казался пустым, как у того, кто видел слишком много. Я проверил, есть ли горячая вода — потому что у нас дома это было редкостью, — и когда из крана полился кипяток, парящий в воздухе, я не раздумывая залез в ванну.
Наслаждался каждой каплей этого тепла, которое смывало не только грязь, но и липкий страх.
После душа я спустился вниз, на кухне вовсю шумела посуда — скрежет сковородки, шипение масла. Я вернулся как будто в далёкое детство, когда папа делал мне завтраки, ведь моя мать не умела готовить вообще, предпочитая бутылку еде.