Дойдя до школы, я увидел Джейка, который курил, глядя куда-то в даль, но он заметил меня и выбросил сигарету, идя ко мне навстречу: — Чувак, ты как? — слухи в этом городе расходятся быстро, и уже каждый утром знал, что мою мать жестоко растерзали.
— Не понимаю, — зарылся в свою куртку, пытаясь спрятаться от холода и воспоминаний о рваной плоти. — Есть закурить?
Без слов друг достал пачку Marlboro Reds — типичных для таких, как мы, подростков в 2005-м, с их красной упаковкой, пропахшей табаком и бунтом, — я взял одну.
— Держи, — он достал из другого кармана Zippo и поджёг мне сигарету, пламя вспыхнуло ярко, отбрасывая тени на его лицо, а дым обжёг горло.
— Мы пытались прийти утром, но твой дом опечатан и там были копы, — от холода друг переминался с ноги на ногу, выдыхая пар, который клубился в воздухе, — Думали, куда ты мог пойти.
— Меня забрал отец, — я затягивался сигаретой, табак тлел красным огоньком.
— Ого, и как оно?
— Ну, у него хотя бы тепло и комфортно, нежели у меня дома, с лужами крови и ошмётками плоти, — я бросил бычок и потушил его кроссовком, вдавив в снег, где он зашипел, как умирающий.
— Там правда всё разорвано в клочья?
Я посмотрел в даль и просто помолчал, обрывки воспоминаний мельтешили перед глазами — рваная дыра в груди матери, торчащие рёбра, как сломанные ветки, и сердце с выжженной снежинкой на поверхности.
— Ладно, прости, — похлопал он меня по спине, — Эли прячется в женском туалете, сейчас её выцепим и можно сходить в закусочную, посидим, картошки пожрём.
Мы зашли внутрь закусочной — типичной американской дайнер в маленьком городке: потрёпанные виниловые сиденья, хромированные стойки с вращающимися стульями у барной стойки, где кофеварка булькала чёрным варевом; стены увешаны выцветшими плакатами с Coca-Cola и старыми фото местных героев, воздух пропитан запахом жира от фритюрницы, бургеров на гриле и дешёвого кофе, а за прилавком стояла официантка средних лет в фартуке, жующая жвачку и лениво протирающая стаканы; в углу стоял джукбокс, тихо бормочущий кантри, а на окнах — потрёпанные жалюзи, через которые пробивался серый свет зимнего дня. Колокольчик зазвенел над дверью, и я дёрнулся, как тот самый звук, эхом отозвавшийся в голове, — все, кто сидел в заведении, повернулись медленно и уставились на меня, кто-то начал шептаться: — Это сын Мэри... говорят, её разорвали, как в той истории с Харперами пять лет назад…
Мы спокойно сели за столик, я развалился на всём сиденье, откинувшись назад, а Джейк и Эли облокотились друг на друга, их руки сплелись под столом.
— Ну что, сколько у кого денег? — подруга жевала жевательную резинку и смотрела на нас, пузырь лопнул с хлопком.
Я порылся у себя в карманах и нашёл смятый доллар, выровнял его и положил на стол. Друзья тоже начали шарить у себя в портфелях и в куртках — Джейк выудил пару монет и мятую пятёрку, Эли добавила два доллара из потайного кармана бейсболки. В итоге собрали около восьми долларов — хватило на большую порцию картошки фри в бумажном кульке, пропитанном маслом, три колы в пластиковых стаканах с соломинками и один бургер на всех, который мы разрезали ножом официантки, мясо сочилось соком, а сыр тянулся нитями.
— Так, чувак, что на допросе-то говорили? — спросил Джейк, макнув картошку в кетчуп, красный соус капнул на стол, как кровь. — Копы думают, это грабитель или маньяк?
Я откусил от бургера, жуя медленно, чтобы выиграть время: — Говорят, похоже на то убийство пять лет назад — с родителями Эммы. Вырванные сердца, снежинки на лбу, подарки под ёлкой. Думают, подражатель... или цикл какой-то, каждые пять лет. Спрашивали, слышал ли я что-нибудь.
Эли выдохнула: — Эмма, бедняга, до сих пор не может прийти в себя после того раза… — подруга посмотрела куда-то в даль, её глаза затуманились воспоминаниями.
— Я видел её часто на улице, она постоянно ходит и оборачивается, — я отпил колу, газировка шипела в стакане, оставляя металлический привкус.
— Мои родаки хорошо с Харперами дружили, поэтому с Эммой мы часто общались. Даже подругой для меня была, но после случившегося её забрала к себе бабушка. Часто бывает, ходит, что-то бормочет себе под нос, про звон какой-то говорит, Санту, — Эли нанизала пару картошек и закинула в рот, хрустя ими с аппетитом, но в голосе сквозила грусть.
«Звон?» — прошептал я у себя в голове и поднял брови, чувствуя, как в груди шевельнулся холод.