— Немного смахивает на легенды о Санта-Хрякусе, — заметил Чудакулли. — Для детей лучшего объяснения и не придумаешь, верно?
— А что такого нелогичного в существовании гоблина, который приносит мне огромные мешки с деньгами? — с мрачным видом спросил декан.
Чудакулли скормил похитителю карандашей очередной карандаш.
— Ну… во-первых, ты никогда не получал словно бы из ниоткуда большие суммы денег, а тут нужна правдоподобная, объясняющая это явление гипотеза. И во-вторых, все равно тебе никто не поверит.
— Ха!
— Но почему это происходит именно сейчас? — спросил Чудакулли. — Смотрите-ка, эта пташка сидит у меня на пальце! У кого-нибудь есть еще карандаш?
— Эти… силы существовали всегда, — продолжил Думминг. — Я имею в виду, носки и карандаши исчезали всегда. И весьма таинственным образом. Но почему пожиратель носков и похититель карандашей вдруг персонифицировались? Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос.
— Значит, его нужно найти, — твердо произнес Чудакулли. — Мы не можем допустить, чтобы так продолжалось и дальше. Слабоумные антибоги, и всевозможные твари возникают только потому, что люди о них думают? Так можно насоздавать кого угодно. А если какой-нибудь идиот вдруг подумает, что должен существовать бог несварения желудка?
« Динь-динь-динь »
— Э… кажется, он уже подумал, сэр, — сказал Думминг.
— В чем дело? В чем дело? — взволнованно спрашивал о боже, схватив Сьюзен за плечи.
Они показались ему чересчур костлявыми.
— ПРОКЛЯТЬЕ, — выругалась Сьюзен.
Она оттолкнула о боже и схватилась руками за стол, пытаясь скрыть лицо.
Наконец, благодаря самообладанию, которое она воспитала за последние несколько лет, ей удалось вернуть нормальный голос.
— Он выходит из роли, — пробормотала она в окружающее пространство. — Я чувствую это. И на его место затягивает меня. Зачем он все это делает?
— Понятия не имею, — ответил о боже, поспешно отступая. — Э… знаешь, перед тем как ты отвернулась, мне вдруг показалось, что у тебя глаза накрашены очень темными тенями… Только они не были накрашены…
— Послушай, все очень просто, — пожала плечами Сьюзен, поворачиваясь к нему лицом. Она почувствовала, что ее прическа, реагируя на волнение, начала изменяться. — Знаешь, что такое наследственность? Голубые глаза, торчащие зубы и так далее. Так вот, в моей семье эта наследственность — Смерть.
— Как и в любой другой… — неуверенно произнес о боже.
— Просто заткнись и не мели чушь, — перебила его Сьюзен. — Я не имею в виду смерть. Я имею в виду Смерть с большой буквы. Я помню то, что еще не произошло, я МОГУ ВОТ ТАК ГОВОРИТЬ, могу вот так вышагивать, и… если он отвлекается на что-то, я выполняю его обязанности. А он периодически отвлекается. Не знаю, что именно случилось с настоящим Санта-Хрякусом, и не понимаю, почему дедушка исполняет его обязанности, но мой дедушка… Он мыслит очень своеобразно, и у него… нет умственной защиты, как у нас. Он не умеет забывать, не может игнорировать. Он воспринимает все буквально и логически и честно не понимает, почему данный подход не всегда срабатывает…
О боже был явно ошеломлен.
— Послушай, к примеру, вот как бы ты поступил, если бы нужно было всех накормить? — спросила она.
— Я? Ну… — О боже на мгновение задумался. — Думаю, прежде всего нужно было бы построить эффективную политическую систему, продумать надлежащее распределение и возделывание пахотных земель, а потом…
— Да, да. А он бы просто взял и дал людям еду. Всем до единого.
— О, понятно. Очень нецелесообразно. Ха, это так же нелепо, как поговорка, будто бы голых можно одеть, дав им одежду.
— Да! То есть нет! Конечно нет. Я имею в виду, что нужно… ну, ты сам понимаешь, что я имею в виду!
— Да, конечно.
— А он — нет.
Что-то с грохотом упало рядом с ними.
Из пылающих обломков кареты всегда выкатывается одинокое горящее колесо. Перед комедийным актером, участвующим в нелепой погоне, всегда появляются два человека, несущие огромное стекло. Некоторые условности настолько сильны, что эквивалентные им события происходят даже на тех планетах, на которых в жаркий полдень камни начинают плавиться и закипать. Когда уставленный посудой стол рушится, из его обломков выкатывается одна-единственная таинственным образом уцелевшая тарелка и крутится на месте до полной остановки.
Сьюзен и о боже дождались, когда тарелка закончит крутиться, а потом перевели взгляды на огромную фигуру, лежавшую среди останков составной фруктовой вазы.
— Он… появился ниоткуда, — прошептал о боже.
— Правда? Ну не стой же как истукан, лучше помоги его поднять.
Сьюзен попыталась откатить в сторону гигантскую дыню.
— Эта гроздь винограда у него за ухом…
— Ну и что?
— Я даже думать не могу о винограде…
— Кончай, а!
Вместе им удалось поднять незнакомца на ноги.
— Тога, сандалии… он очень похож на тебя, — задумчиво произнесла Сьюзен, глядя на пошатывающуюся жертву фруктового падения.
— У меня тоже было такое зеленое лицо?
— Почти.
— Здесь… где-нибудь есть уборная? — спросила фигура, едва шевеля губами.
— Кажется, нужно пройти под вон ту арку, — ответила Сьюзен. — Но я слышала, там не слишком чисто.
— Это не слух, это прогноз, — мрачно ответил толстяк и поспешил прочь. — Прошу вас, приготовьте мне стакан воды и отыщите где-нибудь желудочный уголь.
Они проводили незнакомца взглядами.
— Твой друг? — поинтересовалась Сьюзен.
— Кажется, бог несварения желудка. Послушай… по-моему, я кое-что вспомнил. Из жизни до моего нынешнего воплощения. Конечно, это может прозвучать глупо…
— Говори.
— Зубы, — сказал о боже. Сьюзен задумалась.
— Ты помнишь какую-то нападающую на тебя очень зубастую тварь? — наконец предположила она.
— Нет, просто… ощущение зубастости. Вероятно, это ничего не значит. Я, как о боже похмелья, видел куда более страшные вещи.
— Просто зубы… — вдруг произнесла Сьюзен. — Много зубов, но не страшных. Просто очень много маленьких зубов. Почти… печальное зрелище.
— Да! Но как ты догадалась?