Через неделю, когда все деньги были пропиты, Запехин потерял всякий интерес со стороны «близких»; и казалось, что не было ни «Милорда», ни Ирины, а были только рожи и объедки.
Дрожа с жуткого похмелья, Саня-рябой пошарил в сумке, чудом не пропитой собутыльниками. Сумка была пуста и вывернула, как у жадной хозяйки. Саня открыл боковой ее карман и дрожащими пальцами нащупал визитку. Буквы прыгали, как зайцы, в обезумевших от пьянок глазах, но он все же сумел прочесть. На белой латексной ее поверхности большими золочеными буквами было впечатано: Никодимов Николай Иванович и телефон.
— И все?! — сказал, чуть не плача, Саня. — Сука, — выругался он. — Никодимов?!
Он вышел из дома и, щурясь от яркого света, направился с «другими» на рынок. «Свежий», наверное, где-то похмелившийся Фонарь, принес Сане водку. Запехин, чуть не облевавшись, выпил «микстуру». Немного стало легче.
— Надо позвонить, — обратился Саня к Фонарю. — Найди телефон.
— Чё, бабки найдешь? — поинтересовался Фонарь. Саня ничего не ответил, а только кивнул головой. Через несколько минут корешь протянул ему «Nokia».
Саня набрал телефон с визитки. В трубке, что-то клацнуло и ему ответили:
— Вы кто?
Чтобы не слышали разговор товарищи, Саня отошел в сторону и ответил:
— Саня. — Потом, поправив себя, повторил: — Александра.
— Кто вам дал номер этого телефон? — жестко спросили в трубке.
— Никодимов. На выставке в манеже, — ответил Саня.
Через некоторую паузу в телефоне спросил другой, более мягкий голос:
— Кто вы?
— Александра, — еще раз назвал свое имя Саня.
— Не помню! — ответил голос.
Саня, весь дрожа: то ли от недопитого, то ли по другой причине, стал обрисовывать ситуацию, при которой он обзавелся визиткой. В трубке молчали и слушали, а затем голос сказал:
— Остановка МЖК. Через час! Держите в руках какой-нибудь журнал, — в телефоне раздались гудки.
— Ну, чё? Бабки будут? — не унимался Фонарь.
— Да! — ответил Саня. — Но мне нужны на время бабские шмотки. Только по приличней.
Фонарь, не соображая в чем дело, побежал выполнять просьбу. Ждать пришлось не долго.
— Тут, Саня, адежа! — протянув пакет Запехину, сказал Фонарь.
— Ладно! Ждите…
Кореша застыли в недоумении. Они напоминали двух идиотов с черносливными лицами на причале, которых бросили и не взяли с собой на пароход. С трудом переваривая мысли, они стояли и смотрели в спину, удаляющегося от них, Сани.
Вогнав себе канцелярскую скрепку в кожу, Запехин, в ожидании предстоящей встречи, уже через полчаса нервно ходил с журналом в руках вдоль остановки МЖК. Иногда останавливался и тихо ругал в голос Фонаря за то, что тот нашел ему такую АДЕЖУ!
Он даже не обратил внимания на то, что за ним пристально наблюдали уже около пятнадцати минут с противоположной стороны дороги…
Сидя в кресле от «Le Mansory», Николай Иванович Никодимов пытался вспомнить случай, когда это он дал визитку какой-то Александре на автовыставке. Никодимову было пятьдесят четыре года. Возраст, при котором ум еще ясен, а «корешек» — мрачен. Лицом он напоминал бульдога. Облокотившись на стол и подперев свои свисающие щеки кулаками, он пытался вспомнить лицо, позвонившей ему, девушки. Все напрасно. Он вспомнить не мог, но чутье подсказывало ему, что просто так визитку он бы не дал. Два варианта крутилось у него в голове:
Первый вариант — девчонку навели на него. Но тут он знал, что делать.
Второй — действительно, он сам дал ей эту визитку.
А если сам, то девочка стоит того. Любопытство разыгралось в нем. Он вызвал к себе Антона начальника его службы безопасности и приказал привезти девушку, предварительно «прощупав».
Антон Стройгу проработал опером около двадцати лет в тюремных лагерях и в других спецслужбах и имел наметанный глаз. Он мог за секунду, по одному только виду или выражению лица, раскусить любого человека, и Антон редко ошибался в людях, но то, что он увидел на остановке, повергло его в некий шок.
На первый взгляд, девушка была просто блеск. Но одета она была смело…
Сверху на девице была зеленая блуза с китайским шиком обклеенная, как на дереве с густо усеянной черешней, множеством блестящих стекляшек. На ногах, как у дореволюционного кавалериста, хлопчатобумажные, мышиного цвета штаны, мотня у которых доходила до самых колен, а завершали дивный «пейзаж», белые мужские кроссовки.