Я повернулся. Передо мной стояли пятеро раненых. Раз приперлись восстанавливать справедливость, значит, здоровья хватает. Разбираться, кто из них самый кровожадный, не стал.
– Вы все, за мной, – махнул я правой рукой, заметив, что пистолет я так и не спрятал. – Вон к той машине, – и показал на грузовик, который сам и пригнал. – Ты, ты и ты, в кузов, вскрыть ящики, проверить, доложить. Вы двое – внизу, принимать груз и складывать в сторону. Приказ ясен?!
Вернувшись к машине, где были Вера с раненым, я застал момент, когда санитар, не торопясь, нога за ногу, принес ей сумку с перевязкой. Я спрятал парабеллум и дернул медлительного парня к себе за рукав.
– У тебя что, ноги болят?! – завопил я.
Порядок надо восстанавливать побыстрее, лучше даже немного с избытком. Пообижаются и перестанут. А то если начнут тут голосование по любому поводу устраивать, толку из этого не будет.
– Н-нет, – проблеял он.
– На исходную! – продолжил я разыгрывать командира-зверя. Санитара как ветром сдуло, и он мгновенно оказался шагах в двадцати от меня. – Ко мне! – санитар побежал, шагов за пять перейдя на строевой шаг. – Отставить! – и он помчался назад.
– Хватит уже издеваться над человеком, помоги лучше мне, – послышался голос Веры.
– Он боец Красной армии, – наставительно произнес я, но санитара отпустил.
Подошел к кузову «мана» и залез в него. Вера, с раскрасневшимся лицом и растрепанными волосами, пыталась одной рукой придержать извивающегося немца, а другой начать накладывать ему повязку на огромную кровоточащую рану на голове. Она стояла на коленях возле раненого. Юбка задралась, я увидел голые коленки врача. Отвел глаза – не до этого сейчас.
Пока толпа пыталась учинить разборки, натекла уже немаленькая лужа крови, в которую она залезла ногами, но не обращала на это внимания.
Я присел, схватил немчика за плечи, прижал к днищу кузова. Он как-то сразу притих, успокоился. Вера начала бинтовать ему голову, и вдруг он еще раз дернулся, раз, другой, и затих, перестав дышать.
– Ну вот и все, кончился, – сказал я, поднимаясь и подавая руку Вере. – Не мог чуть раньше окочуриться, только буча из-за него началась.
– Спасибо, что помог, – сказала она, поднимаясь. – Ты же понимаешь, я по-другому не могу…
– Успокойся, все кончилось, – оборвал ее я. – Ты в его крови испачкалась, переодеться надо. Подожди, помогу тебе спуститься.
Я спрыгнул вниз, поймал за талию спрыгнувшую за мной Веру. Мы замерли – ситуация оказалась неловкой.
– Спасибо, – коротко сказала Вера и побежала к своей палатке.
Я наткнулся глазами на стоящего поодаль санитара. Почему-то он не скрылся с места его экзекуции и продолжал глазеть на происходящее.
– Ко мне! – скомандовал я и продолжил после того, как он подбежал: – Тело оттащить вон к тем кустам, здесь, – показал я на лужу крови, – убрать и доложить мне! Чего стоим?!
И его как ветром сдуло.
Я, вытирая пот, пошел к машине, в которой везли тело Толика. Возле нее собралась вся команда, принимавшая участие в налете на немцев. Стояли все, кроме Оганесяна, который сидел, прислонившись к переднему колесу «мана». Видать, забег по лесу и последующая поездка дались парню нелегко. Но ничего, держится, молодец. Ни разу не начал ныть.
– Ну что, пойдемте, похороним Евстолия, – сказал я, стащив с головы пилотку.
Даже ее мне достал Толик, помогавший здесь чуть не с первой минуты. Что ж ты полез под осколки, санитар? Почему самые лучшие гибнут первыми?
– Да мы уж подготовили все, – сказал Николай. – Вот, лопаты две штуки, плащ-палатку, чтобы завернуть. Наверное, вон там, на пригорке, – показал он направление. – И недалеко, и в сторонке.
В сторонке – это от небольшого кладбища, уже выросшего возле медсанбата. Ну да, парень достоин отдельной могилы, не в общую же его бросать!
В две лопаты по очереди мы быстро вырыли яму метра полтора глубиной. Хорошее место, сухое, земля пополам с песочком. Завернули тело в плащ-палатку и аккуратно опустили вниз. Так же быстро и зарыли, что тянуть? Толику уже все равно, а у нас времени ни секунды лишней. Пока мы рыли могилу, Юра притащил крест, на котором над годами его жизни написал фамилию санитара – Бильченко, несуразное имя, которого тот так стеснялся при жизни, и даже умудрился где-то взять красной краски, чтобы нарисовать звезду и символ медиков с петлиц, как они сами шутили, тещу с мороженым. Оказывается, покойному было всего двадцать семь лет. Выглядел он лет на сорок.
– Хотел на врача пойти учиться, – сказал Николай. – А видишь, не получилось, такая смерть…
Мы начали расходиться, когда Оганесян дернул меня за рукав.