Мои мысли прервал хозяин кабинета, наконец управившийся с бумагами и спрятавший их в ящик стола. Вот тут я и услышал его голос – густой тяжелый бас. Такому голосу прямая дорога в диаконы в каком-нибудь храме побольше. Хотя, конечно, Голубеву в диаконы не пробиться, разве что кантором в синагогу. Там тоже поют. Сидел со мной один кантор, соседа зарезал.
Капитан встал, поправил складку на гимнастерке на спине, подошел к нам и протянул руку. Ну, я ответил, начало хорошее. И дальше он самым официальным голосом (эх, дядя, тебе бы на плацу парадом командовать) произнес:
– Товарищ Соловьев, от лица командования выношу вам благодарность за спасение знамени отряда!
– Служу трудовому народу! – произнес я положенный ответ.
– А за документы – от меня лично, да и от всей нашей службы отдельное спасибо. Вы даже не можете представить, насколько они важны! Ну а с диверсантами и вовсе как в кино получилось! Прямо бери и снимай фильм.
А мне что? Хорошо, если так. Еще раз про трудовой народ сказал, мне не тяжело. Ну а дальше меня хвалили, я старался вспомнить всех причастных, особенно погибших. А вдруг и им что-то с этого перепадет? Может, вдовам какой крупы килограмм лишний насыпят.
Голубев нас вскорости отпустил, передав на попечение Бурякову. Оказалось, карьера лейтенанта и вправду пошла в гору. Вместе с нами он завтра отправляется в Киев. Да и что здесь делать? Через три дня немцы займут Житомир без боев. Наши отойдут, они зайдут. Вот и управление Юго-Западного фронта уже уехало.
Мы вышли из кабинета, и я притормозил начавшего набирать скорость Бурякова.
– Пока мы тут, рядом с печатями и бланками, давайте-ка оформим мне и Вере Андреевне командировки в Киев. А то ходим как, извините за слово, дезертиры какие-то. Любой патруль задержать может.
– Моя вина, – смутился особист. – Себе-то я командировку уже оформил, а вам не стал: документов не было. Пойдемте, конечно.
Ну вот, обрастаю бумажками. И на каждой написано, что это я старший лейтенант Соловьев, а не кто-то другой. Чем больше документов, тем меньше вопросов.
А сейчас пора поторопиться. Общежитие находилось минутах в двадцати ходьбы. Дорогу объяснил Буряков, обещался подойти позже и поднять бокал за молодоженов.
По дороге я перехватил бегущего с круглыми глазами вихрастого паренька лет семнадцати:
– Вагон з горючкою горыть, – закричал он. – Зараз станция рванэ!
Мы оба посмотрели в сторону вокзала, там действительно что-то активно дымило.
– Не ссы, сынок, – я слегка встряхнул вихрастого. – Вагон ведь отогнали, наверное? Не сей панику!
– Так точно, товарыш старший лейтенант, – быстро закивал парень.
– Слушай, есть тут у вас ювелиры где-нибудь? – поинтересовался я.
– Багато було, из жидив. Та як вийна почалась, уси розйихалысь. Хоча… Гершнеры моглы залышиться.
– И где они? Адрес знаешь?
– Як нэ знаты, мы з йихним сынком часто лупцювалыся. Вулыця Котовського, жовтый будынок, там побачитэ.
Станция продолжала грохотать от взрывов, поэтому пришлось ускорить шаг. Гершнеров я нашел быстро.
Желтый дом глядел на улицу заколоченными окнами, но, побродив по подъезду, на третьем этаже я нашел вывеску над дверью – «Гершнер Исаак Львович». Громко застучал в дверь. Молчание было мне ответом. Ладно, пришло время кардинальных мер. Я начал лупить ногами в дверь:
– Выбью ведь дверь! – громко закричал я, еще раз стукнув сапогом по двери.
Тишина сменилась шуршанием, кто-то приоткрыл немного дверь и посмотрел в щель:
– Открывайте, я по делу, – прикрикнул я.
Дверь захлопнулась и тут же приоткрылась, загремев перед этим цепочкой. Низенький носатый еврей близоруко смотрел на меня.
– Молодой человек, зачем так шуметь?
– А зачем таиться? – вопросом на вопрос ответил я.
– Как зачем? Старый Гершнер пережил революцию, мировую войну, конфискации и даже арест. Ученый, знаете ли… Что бывает, когда начинается новая война, представляю себе очень хорошо! Впрочем, чем могу быть полезен? Вы сказали, что по делу…
– Мне нужны обручальные кольца.
– Вэй! Куда мир катится… Взрывы, бомбежки, а молодежи кольца на свадьбу подавай. Нет у меня ничего. Можете зайти и проверить. Все сдал властям в Гохран еще неделю назад.