Я наклонился к Вере, которая сидела в люльке, прошептал ей:
— Не переживай, в Житомире распишемся.
— Я, Петя, после тех обожженных солдатиков, да допроса у старлея – уже и переживать не могу. Внутри будто все заледенело, — так же тихо ответила мне рыжая.
У полуразрушенного здания пришлось затормозить. Вся площадь была усыпана битыми кирпичами, мотоцикл Бурякова толкали руками.
На крыльце стоял седой, сгорбленный священник в черной сутане. Он зло разглядывал нас, опираясь на трость.
— Что, драпаете, совьетские?
Голос у попа оказался резким, скрипучим.
— Почем опиум для народа? — резко отозвался Буряков, останавливаясь.
— Папаша, вы пошлый человек! — подхватил я цитату из «Двенадцати стульев».
— Бежите, бежите, — заухмылялся старик. — Немцы свергнут вашу безбожную власть и правильно сделают.
— Я тебя сейчас, как предателя прямо тут исполню, — вспыхнул Буряков, хватаясь за кобуру.
— Не марайся Андрей, — я попридержал особиста. — Фашисты сами пустят его под нож. Эй, папаша! Гитлер и своих попов разогнал по всей Германии, да Польше. Неужели думаешь, что он с вами будет любезнее?
— То есть ложь! — отрезал седой.
— Про пастора Мартина Нимёллера слышал? Вижу не слышал. Это он сказал, что «Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом. Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом. Когда они хватали членов профсоюза, я молчал: я не был членом профсоюза. Когда они пришли за мной – заступиться за меня было уже некому». Сейчас сидит в концлагере, вшей кормит.
— Откуда ты про это знаешь? — дернул меня за рукав Буряков.
— На политинформации доводили, — подмигнул я ошарашенной Вере. — У нас политрук в части был шибко грамотным.
Саму фразу Нимёллера я слышал от одного сидельца, из интеллигенции, взятого по делу космополитов в 53-м, да так и оставшемуся в лагере: его, в отличие от врачей-вредителей, не выпустили. Она поразила меня своей точностью. Фашизм возникает не сразу, а словно плесень – пятнами. Тут откусили у общества – общество проглотило, здесь подъели… И вот уже молодчики в коричневых рубашках маршируют с факелами по площадям, орут «Хайль Гитлер».
Священник сплюнул на землю, развернувшись, ушел в костел. А мы, вытолкав мотоцикл из кирпичного завала, поехали дальше.
— У Маркса, в его работах, кстати, предлога «для» нет, — Вера оглянулась на костел.
— О чем ты? — удивился я.
— Религия – опиум народа, а не для народа. Согласись, предлог все меняет. Народ сам, по своей воле дурманит разум верой. И опиум – не столько дурман, сколько лекарство от боли.
Разве верой можно одурманить разум? Я захотел возразить, но тут Буряков повернулся к нам, подмигнул:
— Уже подъезжаем. Хорошо ты поставил на место попа!
Надо было видеть лицо старлея, когда он увидел разбомбленное здание отдела. Вокруг бродили люди, кто-то пытался тушить небольшой пожар. Буряков легко соскочил с мотоцикла, нашел какого-то чина, начал напористо докладывать.
— Я так даже и не узнала, как ты смог меня вытащить из под ареста, — тихо произнесла Вера, разглядывая как лейтенант размахивает руками.
— Судьба, значит, у особиста такая, — я попытался скаазать это как можно более безразлично. — Увидел, что его при обстреле убило, ну… взял грех на душу, украл протоколы.
Наверное, артист я хреновый, потому что Вера внимательно посмотрела на меня, потом тряхнула рыжими волосами.
— Петя, это… ты его?
— Вера, зачем тебе это? — тихо спросил я.
Невеста ахнула.
— Тебя же расстреляют! За сотрудника органов знаешь какой спрос?!
— Кишка у них тонка. Считаешь, лучше бы тебя пустили по этапу? Да и кто теперь узнает?
— Как же ты это сумел сделать?
— Ткнул ножиком в сердце, а в рану осколок вложил.
— Дурак ты, Петя. Любой судмедэксперт поймет, что рана от ножа.
— Не поймет, — я ткнул пальцем в развалины, рядом с которыми Буряков спорил о чем-то со своим собеседником. — Не до Шепелева сейчас судмедэкспертам.
— В Киеве разберутся – уже не так уверенно произнесла Вера.
— И в Киеве совсем скоро будет не до особиста. Не волнуйся, я все продумал.
Я был уверен в том, что про Шепелева знаем только мы вдвоем: он остался на месте гибели. Буряков пытался организовать транспорт, но его, как я понял, мягко отшили. Пообещали при отходе тело в первую очередь доставить. Только глядя на то, что творится в Шепетовке, сомневаюсь я, что до покойного старлея будет кому-нибудь дело. Да и довезти до того места, где сделают вскрытие, не самое простое дело. А по июльской жаре через неделю там никто ничего понять не сможет.