— Товарищ Сталин что сказал на днях? «Правду» читали? Лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной армией! Как до этого был разбит Наполеон, Вильгельм…
— Гитлер это не Вильгельм! — огрызнулся кто-то из очереди. Его поддержали:
— А пакт? Кто с Адольфом расцеловывался?
— Молотов, Молотов!
— Пакт дал нам полтора года подготовится к войне, – возразил дед, вопросительно посмотрев на меня. Чего это я мол, отмалчиваюсь.
— Херовая подготовка, — очередь продолжала возмущаться. — Отдали всю Прибалтику, Белоруссию. Слышали, что во Львове творится?
— Слышали, слышали… Евреев расстреливают.
— И комиссаров. Ловят партийных по всему городу.
— А ну заткнулись! — грозный дед взмахнул полотенцем. — Паникеры, выблядки.
— Товарищ Сталин правильно сказал, — вмешался я. — Наполеон в Москве был, а потом наши войска в Париже кофе пили. Знаете как теперь там кофейни называются?
Из туалета вышел плюгавый мужичок, подтянул семейные трусы. — Как?
— Бистрó! Это казаки торопили официантов. — Быстро, быстро…
— Лешка, гад, ты бы хоть спичку в клозете зажег, воняет…
Очередь быстро переключилась на новую тему, а я задумался, вспоминая вчерашний день.
Свадьбу мы всё же сыграли. Павловский, услышав о таком событии, взялся помочь продуктами и даже выпивкой. Я достал из кармана деньги, но он только махнул рукой:
— Я сам всё организую, потом сочтемся. Сколько человек будет?
Мы с Верой посмотрели друг на друга. Знакомых у нас здесь – раз-два и обчелся. Даже не знаем, где ночевать придется.
— Берите на десяток, останется, так найдем куда пристроить, — наконец, сказала Вера. — Лишь бы мало не оказалось.
Мы вышли на улицу и не спеша пошли рука об руку. Хоть на короткое время, на несколько минут представить, что нет войны. К сожалению, притвориться получилось ненадолго. Немецкие бомбардировщики пролетели прямо над нашими головами так низко, что казалось – вот-вот и они зацепят верхушки деревьев. Отбомбились по многострадальной железнодорожной станции в нескольких сотнях метров от нас и улетели. Опять с опозданием завыли сирены, побежали люди.
После налета и шаг у нас был совсем не прогулочный, да и настроение испортилось. Впрочем, до особого отдела дивизии мы добрались без приключений. Буряков уже ждал нас, чуть не притоптывая от нетерпения. Видать, плюшки за проделанную работу намечались немалые, а наша свадьба была для него мелким непонятным недоразумением. Да и что его винить? Мы с ним едва знакомы, так, случайные попутчики. Меня он повел к своему начальству, показывать товар лицом, а Вера тем временем должна была заселиться в общежитие: надо же нам где-то переночевать.
Начальником Бурякова оказался капитан госбезопасности по фамилии Голубев. Когда лейтенант заглянул к нему в кабинет, я увидел из-за его плеча, как тот, не поднимая голову, махнул рукой, разрешая зайти. Мы стояли перед его столом несколько минут, пока он перелопачивал стопку разномастных бумаг, ставя на них пометки. Вглядываться в эти бумажки я не стал: хоть меня и пустили в кабинет, тем самым дав знать, что большой секретности в документах нет, но лишнее любопытство у этих ребят не приветствовалось никогда. Так что я предпочел изучать портреты вождя революции и вождя народов, висевшие над столом. Ну, и железный Феликс рядом с ними. Вот уж чего не понимал никогда, так этого обязательного иконостаса в кабинетах начальников. Хорошо хоть коммунисты не придумали ничего вместо крестного знамения, чтобы вымахивать его перед портретами руководства.
На Голубеве была форма старшего батальонного комиссара. Я давно заметил, что особисты постоянно рядятся в форму других войск, не хотят светиться. Казацкие усы, темные, почти черные, которым позавидовал бы и первый маршал, не скрывали национальность капитана. Говорили, что евреи почему-то оказались весьма талантливы в чекистских делах. Хотя разницы в том, кто там тебя допрашивает: Голубев, Иванов или Лацис, нет никакой – церемониться не станет даже якут, не только латыш с евреем или русским. Кроме усов, на его голове растительности почти не было – только рыжие брови, правая была сильно меньше левой, видать, где-то сжег, да пучки волос, торчавшие из ушей.
Мои мысли прервал хозяин кабинета, наконец, управившийся с бумагами и спрятавший их в ящик стола. Вот тут я и услышал его голос – густой, тяжелый бас. Такому голосу прямая дорога в диаконы в каком-нибудь храме побольше. Хотя, конечно, Голубеву в диаконы не пробиться, разве что кантором в синагогу. Там тоже поют. Сидел со мной один кантор, соседа зарезал.