Гершнер включил газовую горелку, поставил на нее маленький тигель. Бросил туда монеты.
— Я не спрашиваю откуда у вас царские червонцы. Но спрошу – чем собираетесь расплачиваться за работу?
После этого захода я передумал уговаривать Гершнера уезжать срочно из города, молча достал третий червонец, протянул его. Старому засранцу вполне могло бы хватить остатков от работы.
— Этого достаточно?
— Более чем. Даже дам сдачу.
Еврей вышел из комнаты, через минуту вернулся с пачкой мятых советских рублей.
— Это ваше.
Я не пересчитывая засунул деньги в карман.
— Более чем.
— Размер какой? — спросил Гершнер.
Я задумался. Такими подробностями я, если честно, не интересовался. Сам я никогда колец не носил, а у Веры даже не догадался спросить.
— Не знаю, — признался я.
— Молодежь, — заворчал Исаак Львович. — Ногами в двери стучать и стрелять ума хватает, а такое простое дело как размер пальца невесты для них высшая математика. Какая рука у дамы?
— Обычная рука, не большая и не маленькая, — ответил я.
— Ладно, сделаем восемнадцать, если что, принесете, я уменьшу… бесплатно, — добавил он, подумав. — Свою руку покажите… ага, двадцать три…
Ювелир занялся кольцами, попутно просвещая меня насчет червонцев.
— Нынешние Сеятели не чета царским монетам. Начеканили какого-то грязного крестьянина на аверсе, зерно он сеет… а кому нужна такая глупая монета? За границу не продашь, народ носы воротит. Золото там тоже подозрительное. Нет, кое-кто из большевиков понимал это. Слышали историю с Большой головой Николая?
Я покачал своей.
— Товарищ мой, Шмуль Лазаревич, рассказывал, что году в двадцать пятом Советы хотели купить зерно за границей. И платили золотыми Сеятелями. Но где заграница, а где Сеятель! Там же такие страшные серпы да молоты на реверсе, не брали буржуи. И Гирш Зиновьев, умная еврейская голова, велел чеканить царские червонцы. Штемпели на монетных дворах сохранились, но у этих шлимазлов голова Николая почему-то получались больше, чем на царских.
— И что же? Заметили капиталисты?
— Какое там, — махнул рукой ювелир. — Взяли как миленькие.
Павловский не подвел. Продуктов достал просто кучу. Наверное, сказался большой опыт организатора. Глядя на всё это великолепие, лежащее на столе, я стоял и думал, как всё это перетащить в общежитие. Майор моих трудностей не замечал, и только продолжал перечислять:
— Вот тут сало соленое, больше килограмма, это колбаска домашняя, два кило, огурчики, это без счета, картошка, само собой, ведра, надеюсь, хватит, цыбулька зеленая, петрушечка…
— Сан Саныч, — оборвал я это перечисление, которое голодного человека могло просто привести к смерти из-за того, что он захлебнется слюной. — Заради бога, выдели кого-нибудь, чтобы помогли донести, сам не дотащу!
— Погоди, Пётр Николаевич, сбил со счета, — ответил он, не отрывая взгляд от блокнотика. — Вот еще три курочки, ощипанные, потрошеные и водки шесть бутылок. Извини, только это достать удалось. Я же знаю, на гулянку надо по поллитре на человека плюс одна. Но чего нет, того нет, — Павловский развел руки в стороны, комично показывая, что ничего не утаил. — А донести и я помогу, мешки есть, загрузим, и все дела. Идти тут недалеко, устать не успеем.
— Сколько я тебе должен за всю эту радость? — спросил я.
— Пусть это будет моим подарком на свадьбу! — заявил Сан Саныч. — Мне деньги девать некуда: я один, семья уехала в эвакуацию. А тут такое дело идёт, что сдается мне, долго я не протяну. Не, ты не подумай, — вздернул он вверх подбородок, — никакого пораженчества. Просто я понимаю, что с этими пацанами много не навоюешь, большинство в первом бою полягут. Ну, и я рядом с ними. А пока живём! Пойдем ка, Петр Николаич, вмажем за твою молодую семью! Ты ж меня пригласишь? — спросил он и, дождавшись кивка, продолжил: — Не, ну придумал ты: всё рушится, а тут свадьба! Молодец! Уважаю! — он подошел ко мне и порывисто обнял. — Молодец! — повторил майор.
По дороге в общежитие Павловский травил анекдоты, рассказывал смешные истории про своих студентов, будто несколько минут назад не собирался лечь в землю в первом же бою. Вот это человек! Кремень! Он и меня заразил своей жизнерадостностью. На душе стало легко и радостно. И приближающаяся встреча с Верой душу грела, как без этого? Будто не видел ее уже неизвестно сколько и вот дождался.
Перед входом мы столкнулись со старшиной в потрепанной гимнастерке. Он принюхался и спросил: