— Может сам сядешь за руль? — поинтересовался лейтенант. — Ты говорил, что «Ман» вел.
— По такой дороге? — я кивнул на забитое беженцами и военными шоссе.
Не дай бог прилетят немцы и устроят штурмовку… К чему это приводит, я видел на дороге Львов – Броды. Эх, где теперь Соломоныч и его психи?
— Ладно, сделаем привал, — согласился Буряков. — Сейчас Мрию проедем и отдохнем.
Въезд в украинскую мечту, а именно так переводится название деревни, был перегорожен и просто так пройти или проехать дальше к Киеву было никак. Естественно, перед этим постом росла толпа, над которой был слышен гул от множества голосов. Впрочем, вперед никто не пытался прорваться. Гражданские налево, военные направо. Для нас всё прошло быстро: несколько минут, и мы на той стороне, только документы проверили. Но это нам повезло: за несколько человек перед нами бумаги артиллерийского капитана показались бдительному сержанту не такими как надо и командира увели в сторону разбираться.
Метрах в двухстах за постом, справа от дороги виднелся бетонный купол дота, возле которого сновали военные. Наверное, пытаются сейчас за несколько дней доделать то, что не смогли довести до ума последние лет десять.
Чуть дальше на шоссе стояла полуторка, на которой был смонтирован зенитный аппарат из четырех «максимов». За ним сидел усатый дядька в каске, еще один военный стоял рядом с биноклем. Рассматривал небо. Двое других бойцов набивали ленты патронами.
Вот неподалеку от зенитчиков мы и встали. Командир расчета, сержант лет тридцати, у которого от недосыпа под глазами темнели круги, недовольно посмотрел на нас, но ничего не сказал и продолжил озадачивать бойцов приказами.
Буряков, как только слез с мотоцикла, завалился спать на траву и принялся сладко посапывать, улыбаясь во сне чему-то. Мы же с Верой отошли еще дальше от зенитчиков и Бурякова. А то мало ли что он во сне услышит?
Прудик, хоть и небольшой, но с сильно заиленными берегами, нам пришлось поискать место, где можно спуститься к воде и умыться. Наконец, мы сели под ивой растущей на берегу, скрывшись так от посторонних. Вера прислонилась к дереву, расстегнула ворот гимнастерки и стащила сапоги – отдыхала от дороги. Я тоже примостился рядом и она склонила мне голову на плечо.
— Послушай, Петя, а как так получилось, что я о тебе ничего не знаю? Ни про семью, ни про родню – совсем ничего. А ведь ты мне муж! Или так, погулять вышли?
— Да что там рассказывать? Сирота я, говорил же тебе уже. Родился недалеко от Запорожья. Отец от болезни умер, мать с сестрами – от голода. Тетка была, так и она куда-то пропала. Не очень тесно мы с ней общались. Так, после смерти матери поддержала меня, но относилась как к обузе. Я при первой же возможности уехал в город, работать начал. А тетка даже на письма ни разу не ответила, хотя мне и передавали, что получала. Вот такая, Верочка, у меня родня: кто в могиле, кто вдали…
— А у… жены твоей? Остался кто?
— Нет, никого. Она родню и не помнила даже. Так что один я. До вчерашнего дня был, — быстро поправился я, пока жена не успела обидеться. Женщины, они такие: сами придумают, сами обидятся, а тебя потом виноватым сделают, хотя ты и не знал ничего. — А твои – кто? А то ты ведь тоже особой откровенностью не страдала, — я улыбнулся и крепче обнял Веру.
— Мои… да жаловаться не на что. У меня родители – как из книжки, с самой правильной анкетой. Отец воевал в Империалистическую, там в большевики вступил, так что он у меня член партии с дореволюционным стажем. А мама… она всегда при нем была. Мы же в Нижнем жили, Горький теперь. Хорошо жили, не голодали. И квартиру папе дали, и пайки он получал. Так вышло, что я как Золушка была, с самого детства. Всё было для брата, он на три года старше. Все детские воспоминания – Костя то, Костя сё, ой, Костику надо вот это вот. Так что я выросла и с удовольствием уехала поступать в мединститут. Костя выучился, на работу в Наркоминдел поступил, сейчас в Монголии при посольстве, — Вера села поудобнее, крепче обхватила мою руку. — А я к ним ездить не люблю, вижу, что… не то что в тягость, но и не в радость…
— Зато теперь у тебя есть я, — успокоил я ее, погладил по голове.
Через час с небольшим я разбудил Бурякова. Он проснулся, сел, сладко потянулся, потер глаза, пытаясь разогнать сон.
— Долго я спал? — спросил он, снова потягиваясь.
— Больше часа, — ответил я. — Ехать пора, а то с такой скоростью движения сегодня до Киева не доберемся. Ночевать в поле не хочется.
— Всё равно подождать придется, — кивнул Буряков на эмку, стоящую на обочине. Вроде и с краю прислонил шофер свою машину, она даже наклонилась набок немного. Позади эмки возвышался БА-10. Вроде как охрана.