Командующий вышел на крыльцо, постоял секунду и пошел к машине. Никаких зевочков навстречу солнышку или сладких потягиваний. Железный мужик, что сказать.
Расселись, как и вчера: Масюк рядом с Гришей Охрименко, Эмилия сзади между нами. Передние бдили, а задние, по примеру комфронта, подремывали. Сегодня уже никаких бесед никто не вел. Так и доехали до управления фронтом, аккурат на Героев Стратосферы, дом шесть. И на часах было шесть. С хвостиком в виде сорока минут.
Высадив нас, Охрименко увез куда-то таинственную Эмилию Карловну. Впрочем, про нее я быстро забыл: сразу же сели с Аркадием сортировать многочисленные бумаги, скопившиеся за вчерашний день и не попавшие еще на стол Кирпоноса. Масюк, впрочем, и про нас не забыл: заварил чайку, выудил из недр стола те же «подушечки», которыми уже угощал, и мы совмещали приятное с полезным.
Хрущев приехал в десятом часу. Промчался через приемную, на нас внимания уже не обращая, забежал в кабинет к генералу и, не закрывая дверь, закричал:
— Что, Михал Петрович, доруководился? Получай! — я подался вперед, заглядывая в кабинет. Хрущев достал из кожаной папки, которую до этого держал под мышкой, лист бумаги, помахал им и добавил: — Правительственная. Слушай! «Киев т. Хрущеву. Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра. Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров. Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин». — подпись под телеграммой он произнес почти шепотом. — Ты хоть понимаешь, что это значит?
Я кивнул Аркаше и мы потихоньку, стараясь не привлекать внимания, собрались слинять из приемной. Быть свидетелями чтения таких документов – ну его в болото. Лучше уж пусть они там между собой решают, кто трус и дезертир, а кто прилагал все усилия, чтобы такого не случилось. Официальную версию того, что нам положено знать, скоро узнаем.
Мы стояли у приоткрытой двери, изо всех сил делая вид, что изучаем особенности стенового покрытия, а сами, естественно, грели уши. Какое-то время начальники что-то говорили невнятно, а потом послышался голос генерала, удивительно спокойный после такого разгона с самого верха:
— А это значит, что мы продолжим защищать УРы, — сказал Кирпонос. — Вот, кстати, Никита Сергеевич, ознакомьтесь с донесением командира шестьдесят четвертого корпуса Кулешова.
Мы с Аркашей застыли в дверях приемной. И хочется послушать и колется от опасений быть застуканными.
— …докладываю …в два часа ночи …обстрел прекратился …Ничего не понимаю…
Хрущев громко высморкался.
— Это означает, что вчера в отсутствие возможности вести контрбатарейную борьбу с Шкодами, наши доблестные бойцы совершили дерзкую вылазку против целого усиленного батальона немецкой охраны гаубиц и обстреляли их из минометов. Судя по массированным взрывам на позиции фашистов, а также учитывая тот факт, что Шкоды перестали стрелять…
— Так это же подвиг! — сообразил Хрущев.
— Именно так и нужно сообщить в Ставку. Дескать, Юго-Западный фронт не только не собирается отступать, а еще повредил…
— Уничтожил!
— Ну это вряд ли. Повредил стратегически важное немецкое вооружение.
Аркадий от избытка чувств больно хлопнул меня по спине.
— Напишем, что уничтожил, — продолжал давить Хрущев. — Обе сверхтяжелые осадные гаубицы. Всех участников рейда надо срочно представить к орденам и медалям!
— Одна из групп погибла, — добавил Кирпонос.
— Вторая же жива? Участников первой – посмертно. Я сейчас пошлю телеграмму Мерецкову, сообщу хорошую новость.
— Ну и жук этот Хрущев, — тихо шепнул мне на ухо Масюк. — Хочет себе всю славу заграбастать. Небось, еще напишет, что придумали и осуществили под его личным руководством.
— Пусть пишет что хочет, главное, пушкам кирдык.
Глава 20
После ухода Хрущева, Кирпонос и нам сообщил о вылазке против гаубиц – все-таки мы вроде как причастны к этому. Поблагодарил, конечно, за смекалку и всякое такое. Про награды речи не было, да я и понимал, что после Знамени ничего еще долго не светит, в сорок первом с наградами туго.