Смотрел меня на этот раз какой-то низенький широкоплечий белорус, лицо которого напоминало артиста Бабочкина, того самого, что Чапаева в кино играл. Правда, когда говорить начал, то сразу понятно стало — не, не Чапай. Впрочем, работу свою он знал. Заглянул в рану, и начал чистить, попутно рассказывая Тищенко краткую историю грехопадения его матушки с безмозглой обезьяной. Боль стала настолько нестерпимой, что я не выдержал и запросил хоть какой укольчик.
— Нечехо там обедзболювать местно, — выдал вердикт доктор. — А наркотикы колоть не советую. Терпите, таварыш палкоуник.
И я терпел. А мне что оставалось? Встать не могу, а по морде дать из положения лежа на животе только артисты кино могут, да и то не в жизни.
— Что там, доктор? — простонал я, когда мучения вроде как закончились. По крайней мере в организме копаться перестали.
— Приятнохо мало. Хнойная инфэкция, воспаление. Надо иссекать дальше. В наших условиях вряд ли получится. Хирурхический эвакохоспиталь, только так.
Тут на сцену выступил Евсеев, до этого момента ничем не выдававший своего присутствия. Что-то негромко пробубнил на ухо хирургу, и тот согласно закивал.
— Ну если так, даже лучше. Есть такая возможность — давайте. Сейчас мы документы быстренько подготовим.
— Что там, Степан Авдеевич? — спросил я, когда доктор убежал, а с повязкой заканчивала медсестра.
— В Москву вас отправим, товарищ полковник. Есть указание. В первый самолет погрузим и эвакуируем.
Другой бы спорил, а я не буду. Там Вера рядом, всяко больше поможет, чем Терещенко.
Что-то мне сильно хуже стало после этой поездки. Пока в землянке лежал, просто плохо было. А из медсанбата меня потащили уже в состоянии «хреново, братцы». Всё тело ломило, в голове каша какая-то. Когда Евсеев подошел ко мне, лежащему на носилках, то сразу же позвал Тищенко.
— Давай, уколи что надо. Мы его так не то что до Москвы, до самолета не довезем.
Я уже довольно смутно замечал Ильяза, который, как мне показалось, всё время рядом был, и Дробязгина, таскающего мои вещи, за чем-то возвращаясь. Мне почудилось, или Кирпонос тоже подходил? После того как мне вогнали укол морфия, все казалось сном. Весь гомон куда-то ушел, и я только успел порадоваться, что больше ничего вроде как не болит.
Очнулся я в самолете. Погано было, до ужаса. Башка трещит, во рту сушит. И всё тело ломит, аж выворачивает. Я с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. Сверху навалено что-то, наверное, чтобы не замерз. Прямо перед носом край носилок с небрежно вытертым пятном рвоты. Да, Петя, кончилась твоя везуха. От такой хренотени помирать! Сколько их было по жизни, этих осколков? Да и не посчитаю, наверное. Тем более, с такой дурной головой как сейчас. Надо же было так вляпаться!
— Ой, проснувся! — заквохтал рядом знакомый голос. — Зараз, товарыш полковнык, водычки попыть.
И мне ко рту тут же прислонилось горлышко фляги. Вода была с привкусом дезинфекции и солоноватая на вкус, но я на такую ерунду поначалу даже внимания не обращал, потом уже, как чуток жажду утолил, распробовал. Ничего, и такой попьем.
— Где мы, Параска? — спросил я. Голос получился сиплый и глухой, горло саднило, будто мы накануне всю ночь песни орали.
— Скоро прилетим, товарищ полковник, — вдруг перешла она на русский. — А меня отправили вас сопровождать. Послушайте, — наклонилась она ко мне, — вы же не отошлете меня, когда вернетесь? Пожалуйста, Петр Николаевич, дорогой! Я уже с Ленкой этой поговорила, она сказала, что не в обиде. А Ильязу, гаду такому, пообещала, что женилку оторву.
— Еще слово, и ты своего мужа до конца войны не увидишь. Воды подай.
— Ой, только осторожно, много сразу не пейте, а то опять плохо станет!
Можно подумать, мне сейчас хорошо. Но я промолчал. В основном потому, что сил вообще не осталось, не только спорить, языком ворочать неохота было. И мысль вертелась одна — лучше бы сделали тот волшебный укольчик, чтобы опять забыться и ничего не болело бы.
Дорога до госпиталя запомнилась слабо. Я будто в потемках каких-то был. Куда-то несли, перекладывали, говорили вокруг, как на иностранном, я ни слова не понимал. А потом и вовсе всё слилось в какую-то бесконечную круговерть, в которой я от кого-то отбивался и пытался убежать.
А потом этот вечный кошмар закончился. Я открыл глаза и увидел белую простыню и чуть дальше — вытертый линолеум. Я остановился на надорванном кусочке, прибитом гвоздями, чтобы не задирался, и всё всматривался в него. Почему-то я подумал, что пока буду глазеть на это место, не вернусь в тяжелый и душный сон.