А дамочки из жилконторы так и сидела возле мешка, из которого Дед Мороз еще не достал подарки. Я подошел, вытащил завернутый в бумагу кусок колбасы и банку тушенки.
— Вот, возьмите. Куда они девушку повезти могли?
— В Гааза, наверное, тут недалеко… Спасибо за продукты.
Она прижала добычу к груди, и, держась поближе к стенке, почему-то обошла меня, будто боялась, что я передумаю и отберу всё назад.
— Спасибо, товарищ военный, — это теща моя решила дать знать о себе.
— Вы возьмите, это всё вам, — подвинул я вещмешок. — Пойду я, наверное. Приедет ординарец, скажите — я сам вернусь, чтобы не переживал. Пройдусь. Никогда не был в Ленинграде.
Мне в этой квартире оставаться не хотелось ни секунды. Я встал, и пошел к входной двери, которую никто не закрыл.
— Может, останетесь? Я сейчас чаю… — сказала Софья Николаевна.
— Нет. Не надо. Вы самое главное запомните, — я схватил ее за плечи, — никогда, ни при каких условиях, ни за что! Запомните! Ни за какие коврижки! Не пускайте ее на Украину! Костьми лягте, но не пускайте! Беда там с ней будет. Большая беда.
Софья Николаевна кивала головой, от испуга, наверное. Точно ведь подумала, сумасшедший пришел.
Я вышел и побрел, что называется, куда глаза глядят. Переживать не о чем. Если что, остановлю любого военнослужащего, которых сейчас в Ленинграде, наверное, больше, чем местных, они помогут.
Как я вышел на набережную — не помню. Ноги вывели. Усталости не чувствовалось, голова не болела. И я успокоился. Сделал, что мог. А теперь от меня и не зависит ничего.
А дома здесь красивые. Прямо, один лучше другого. А ведь в каждом какой-то вельможа жил. Один с семьей на всю жилплощадь. А ведь всё осветить, отопить, убрать… Сумасшедшие деньги люди тратили, наверное. Сад какой-то, решетка кованая, красивая. Засмотреться можно. И деревья. Первые, что я в городе увидел. И ведь не вырубил здесь никто. Наверное, везде до войны травка росла, стригли ее ровненько, поливали. А сейчас натурально огороды разбили. По такому времени в самый раз, капуста полезнее травы. А газон высадят, лучше былого.
Я добрался до калитки, вошел внутрь. Даже лавочки имеются, не разломали. Вот тут по аллейкам какие-то статуи были, постаменты везде остались. А сами скульптуры сняли и землей присыпали, видно же, бугры свежие, прошлогодние. Умно поступили, чтобы осколками не посекло.
— Товарищ полковник, дальше нельзя, — навстречу мне шагнул часовой. Лет пятидесяти, наверное, и выправка совсем не военная. Ополченец, скорее всего.
— Что?
— Там дальше учебная часть, проход запрещен.
— Не знал. Я тут гулял просто… — зачем-то я начал объяснять ополченцу, что я здесь делаю.
— Вы вон туда выйдите, и прямо по набережной.
Я поблагодарил и пошел, куда послали. Долго шел, с полчаса, наверное. Памятники все в мешках с песком и дощатой опалубке. А вот и не закрытые. Медные львы сидят на крыльце, смотрят друг на друга. Над дверью табличка: «Средняя школа № 239 Октябрьского района Ленинграда». Вот так, война идет, блокада, стреляют, а дети учатся.
А обстреливали тут по-настоящему, у правого льва на морде осколком шрам выбило. Я подошел к нему, дотянулся рукой. Зверюка сидит невысоко, наверное, школьники любят забираться наверх и сидеть.
— Ну что, скучаешь тут? — неожиданно для себя спросил я, поглаживая след от осколка. — Холодно, наверное? Вот и я тут… заблудился. Во времени заблудился, понимаешь?
Медный зверь пристально на меня смотрел. И молчал. Я погладил шрам.
— Тоже раненый. Боец!
Ветер с Невы усилился, пошел мелкий дождь. Который чем дальше, тем становился сильнее. А я все стоял и стоял рядом со скульптурой — смотрел, как по щеке льва ползли крупные капли. Он плакал.
КОНЕЦ