Я посмотрел на часы: четверть пятого. Будить ли Аксючица? Ведь он только что лег. Решил дождаться утра, но к исполнению приказа приступить немедленно. Вызвал интенданта бригады Ключникова, начальника боепитания Ивана Бутенко, командира автобата, поднял некоторых командиров своего штаба и отдал распоряжения.
Ключникову лет под сорок, худощавый, бритоголовый, с приятными чертами лица и с постоянной улыбкой на губах; Бутенко — крепыш среднего роста, с густым, почти шаляпинским басом, показавший себя смелым командиром-воентехником с самых первых часов войны.
Ключников безапелляционным топом заявил, что надо изменить сроки доставки оружия и мин, так как машин явно недостаточно.
— Пересчитайте и сделайте так, чтобы хватило, — возразил я.
— Но я уже все продумал: машин не хватит!
— Продумайте еще раз: вы начальник службы, сроки доставки, как и получения, определены штабом фронта, и ни одной машины прибавить не могу, они нужны для переброски людей.
— Но это же невозможно.
— Товарищ Ключников, отступать и дальше нам тоже невозможно.
— Да, но вы еще не сообщили о приказе фронта майору Аксючицу! Должен же быть какой-то здравый расчет. И задачу мне может ставить только командир бригады, а не…
— А не какой-то новоиспеченный начальник штаба! Так? — закончил я за него и продолжил: — Тогда разбудите Аксючица и скажите ему об этом сами.
— Да я не то хотел сказать, но все же…
— Тогда не теряйте времени!
Продолжая ворчать, Ключников и Бутенко пошли к выходу. Уже вслед им я бросил:
— Запомните, если не знали: начальник штаба отдает распоряжения и от имени командира части. И не загоните машины и взрывчатку под бомбежку или к немцам в руки — сейчас сам черт не разберет, где свои, а где противник. С машинами пошлите командиров, не хватит своих, добавлю.
— Да нет, товарищ начальник штаба, ведь я, понимаешь, без обиды, я только хотел сказать, что трудно.
— Согласен с вами, но сейчас всем трудно.
Светает. Едва различимые в поголубевшем небе, бредут на запад перистые облака. Тишина. Неподвижна листва берез, серебром блестит роса. Из оврагов выползают мелкие клочья тумана, цепляются за кусты, медленно тают и исчезают. Над Смоленском дымы затухающих ночных пожаров.
Из школы вышел Аксючиц.
— Пять часов. Почему не спите?
Я рассказал о ночном распоряжении штаба фронта, о своих указаниях, о том, что вернулись из Орши машины, отвозившие семьи с границы, и что один из командиров оказался мерзавцем. На вопрос Аксючица «кто таков?» ответил: «Так, дрянь, лентяй, бабник и паникер».
Прошли в штаб. Майор прочел документы, отданные мною распоряжения. Вернулся на крыльцо, сел на ступеньку и разложил на коленях карту. Долго задумчиво смотрел в сторону Смоленска, а потом как бы очнулся:
— Сейчас же послать командиров на рекогносцировку заграждений и разведку мостов и бродов! Задачи, поставленные штабом фронта, поняли хорошо, распоряжения ваши тоже правильны. Однако в дальнейшем в таких случаях докладывайте мне, ведь я же здесь.
— Я не хотел будить.
— Надо будить. Солдат на службе двадцать четыре часа в сутки, а на войне — все двадцать пять. И еще. Отрабатывайте сухой штабной или командный язык: в отданных вами распоряжениях есть лишние слова. Нужно, чтобы все было предельно кратко и предельно ясно. А то был у меня в прошлом году такой анекдотический случай: послал на один из участков своего представителя, а через несколько дней получаю от начальника того участка телеграмму: «Ваш представитель внес неясность в ясные вопросы, прошу выслать другого». Другого не послал, поехал сам. Так это в мирное время, а сейчас война. Почитайте наставление по полевой службе штабов, я вам достану. Вот так-то, батенька мой, как говорит Меренков. А кстати, где он?
— Спит. В машине.
— Ясно. Солдат спит, а служба идет. Давайте и вы спать.
— Я потом. Вы же сказали, что солдат на войне двадцать пять часов в сутки.
— Хорошо, что запомнили. Только в сутки, а вы без сна уже трое суток. Берите пример с Меренкова. — И, улыбнувшись, добавил: — Только не во всем! А понадобитесь, дежурный разбудит.
Я ушел в штаб, расстелил на полу шинель и, положив под голову полевую сумку, провалился в небытие.
Штаб бригады на новом месте, в мелком и сыром кустарнике близ Демидова. Ночь черна, хоть глаза выколи, чуть ли не над головой темные, лохматые тучи. Слабо моросит мелкий, нудный дождик. Даже в кабине машины холодно от промокшей шинели. Откуда-то издалека глухо доносится рокот боя. Днем горели хлеба и деревни, но все накрыла ночь: от дождя и эти зарева потухли. Холодно. Не заснуть. А каково бойцу, тому самому, который стоит сейчас у заложенного фугаса или на проходах в минном поле? Один, ну, двое-трое, а в этой чернильной мгле где-то рядом бродит смерть. И никто толком не знает, где свои, где фашисты и кто сейчас может выйти к тебе. Открыть пли закрыть проход в минах запасными минами — вот они, готовенькие! Если же не успеет, то за неисполнение боевого приказа может быть и военный трибунал со всеми его последствиями. А ведь он совсем не трус, этот сапер, он, может быть, смелее многих других. Однако притаился во мгле, один на один с блуждающей где-то смертью; сам промок, но бережет от дождя па всякий случай спички и конец бикфордова шнура и до боли в глазах смотрит в ночь, слушает темноту…