И вдруг чешет по дороге на бешеной скорости грузовая машина, по виду наша, полуторка. Подлетела она к мосту и остановилась. Вышел из кабины капитан интендантской службы, смотрит: одного пролета нет. Наши поднялись, Аксючиц кричит капитану: «Бросай и подожги машину, немецкие мотоциклисты на твоем берегу с танком». А капитан отвечает, что не с танком. а с танками. «Я, — говорит, — чуть в них не врезался, в двух-трех верстах отсюда стоят, штук десять. Но машину бросить не могу. В кузове десять ящиков с винтовками, в часть везу, там ждут, а здесь с мостом вон оказия какая». Аксючиц ему опять: жги машину, а он только бурчит под нос: не могу. Капитан прошел на мост, взорванный пролет рассмотрел, средние опоры даже руками пощупал, что-то свое кумекал. Вернулся к машине, высадил шофера и приказал ему через речку вплавь перебраться, сам сел за руль. Сдал машину метров на триста да как рванет вперед! Разогнал ее, что только духу хватило, и прямо на мост, на провал. Полуторка по инерции пролетела через него и грохнулась на другую сторону моста, лишь зацепившись задними колесами за обрез взорванного пролета. Газу, газу, только доски из-под колес — и выскочила, вырвалась на нашу сторону.
Уже на марше мои шофер Гавриленко опять спросил меня, что на фронте.
— Ничего нового. Просто, Ваня, отступление. Немцы в Витебске, в Велиже, прорвались где-то в направлении на Духовщину, куда дальше повернут, черт их знает. Сюда вырываются, нам приказано отходить на новый рубеж. А сейчас гранаты из-под сиденья давай-ка сюда, наверх.
— А что, немцы сейчас от нас близко?
— Да кто их знает, вероятнее всего, где-то слева и, наверно, близко от нас, барахтаются в лесных болотах. У нас хоть эта недостроенная дорога есть, а у них, гадов, на наше счастье, ничего, кроме полного бездорожья.
Но и наш марш по так называемой дороге был жутко трудным. Люди, измученные отходом, напряжением, бессонными ночами, бомбежками, пулеметными обстрелами с самолетов, почти на себе тащили машины через речки и лесные ручьи, выносили их из трясин и болот. В грязи, падая от изнеможения, они перестали обращать внимание на самолеты противника, и все двигались и двигались на север. Редких раненых и убитых везли с собой — останавливаться запрещено. Вдоль дороги попадались мелкие десанты автоматчиков, но по возможности мы старались не ввязываться в бой: над нами тяготел срок прибытия в назначенный район.
Прибыли вовремя. Я вылез из машины у мельницы, приказал организовать разведку и спустился под мельничное колесо умыться.
Пыль, грязь, песок скрипели на зубах, набились в уши, плотным слоем покрыли гимнастерку, брюки, сапоги, в клок пакли превратили выбившийся из-под пилотки чуб. Хотелось быстрее вымыться в студеной воде, к которой из-за копошившихся бойцов нелегко было подступиться.
Подошел Меренков. Взглянув на него, я с улыбкой вспомнил эпизод минувшей ночи. На переправе, не снимая свое кожаное пальто, полный Меренков стоял посреди реки в воде выше колен и сам указывал шоферам брод, отчаянно ругая тех, чьи машины, теряя курс, оскальзывали в более глубокое место и глохли. Показалось тогда: оторвись этот маячивший над водой шар-живот — и поплывет он к немцам, как шаровая мина.
Карлов, идущий с полком за нами, был в двух часах движения. Большая часть людей Большакова уже на месте, под Великими Луками, остальные оттеснены в направлении Белого, но связь с ними через Торопец, Оленино и Нелидово не потеряна.
Пошли вторые сутки на новом месте, но мы бездействовали, штаб фронта молчал: ни имущества, ни боевой задачи, ничего. Связались с командирами частей, оборонявшихся западнее Великих Лук, и помогли им, чем могли.
Поступило донесение о том, что общевойсковые командиры отбирают у саперов винтовки для пехоты и что враг с утра активизировался и нажимает в направлении Великих Лук.