Курят у бочки короткими, злыми затяжками, окурки бросают в воду с каким-то особым ожесточением и громко спорят. Остановили меня и спросили, как быть с семьями. Обращались к начальнику участка военинженеру второго ранга Меренкову, но тот ответил, что о семьях пока указаний нет. Я тем более ничего не мог им ответить и прошел в кабинет Меренкова. Представился и молча выдержал зачем-то нужную ему паузу.
Начальник участка пристально посмотрел на меня, будто прикидывая, на что могу пригодиться во фронтовых условиях, если весь мой войсковой опыт замыкался гражданским строительным институтом, оконченной четыре года назад военно-морской школой по специальности судового моториста да несколькими годами работы по вольному найму на военных стройках в качестве главного инженера или начальника строительства. Правда, Меренков знал, что я как-то уже притерся к военной среде и поднаторел в командном языке. Но, имея за плечами опыт гражданской войны, он отлично понимал, что для боя этого мало.
— Сегодня в ночь, батенька мой, — прервал он наконец молчание, — часа в три или четыре Германия начнет войну. Приказываю: в целях дезориентации противника бетонному заводу вхолостую, а камнедробилкам с полной нагрузкой работать непрерывно до открытия немцами огня, пусть слушают. Далее. Собрать в батальоне все мешки, а если не хватит, то и матрасовки, набить их песком. Кроме того, оборудовать для боя амбразуры наиболее готовых сооружений, расчистив от кустов и леса сектора обстрела. Готовность — восемнадцать ноль-ноль. Докладывать — мне. Должен прибыть пулеметный батальон и принять готовые точки. Но пока его нет, а есть только представители батальона, сдавайте им точки по мере готовности амбразур и расчистки секторов обстрела. Маскировочные заборы на точках снять только с наступлением темноты. Отвечаете персонально. Предварительные указания командиру батальона даны, остальное сами решайте. И еще: зайдите к главному инженеру Михайлову, согласуйте детали, расстановку командиров и действуйте. Все ясно? — и отвернулся к окну. Неторопливо набил трубку, закурил. — Ну, что еще? — взглянул на меня.
Я сказал, что командиры ждут решения, как быть с семьями. Меренков процедил сквозь зубы:
— У меня здесь трое своих детей, а указаний о них нет.
После этого разговора я зашел к Михайлову, где оказался и главный инженер управления Воробьев. Маленький, коренастый Арсений Михайлов, всего несколько месяцев назад успешно окончивший Военно-инженерную академию, был ворчлив, как старый дед, со многими разговаривал свысока, и инженеры участка его не любили. Ко мне он почему-то относился лучше, что служило среди командиров причиной незлобных шуток в мой адрес.
Часть объектов Михайлов взял на себя, остальные приказал мне распределить между инженерами участка.
Еще более угрюмые из-за отсутствия ясности, что же будет с семьями, командиры разошлись по объектам. Задержался лишь Морев.
— Давай честно: тебе страшно? — спросил он меня. — Война ведь, а тебя вроде и не касается. Вот мне страшно, за них страшно: у меня здесь трое. О самом все ясно, я русский человек, и раз война — значит война, и мое место здесь, в строю, каким бы он ни был. А семьи? Мы на рассвете в бой. А они? Тоже под пули? Мы почти без оружия, — наверно, вначале будем отходить: судя по всему, немцы хорошо готовились, сами видели и слышали. А у нас в стройбате на тысячу человек — полсотни винтовок, да пара пулеметов, да погранзастава. Подхода войск из глубины что-то не видно. Хорошо, если успеют, когда мы дойдем до крутого берега Немана. А комиссар все свое: русским в Берлине не впервой. Ну, а что ему? У него должность такая — людей поддерживать.
Что я мог ответить? У Меренкова самого здесь трое детей, у меня сын, у других тоже детвора, а указаний нет. Подождем несколько часов, потом будем решать сами, руководствуясь правилом, что отсутствие приказа не оправдывает бездеятельности.
Морев, взобравшись в седло, ускакал. Появился откуда-то инженер-механик Квашенкин, лентяй, бабник, и в армии явно пустоцвет.
— Что, опять городские ночные приключения? Почему не на работах?
Видимо, я попал в точку: Квашенкин огрызнулся и зло спросил, верю ли я в необходимость исполнения отданных распоряжений. Я оборвал его: сейчас не до дискуссий, надо выполнять то, что велено, а не рассуждать. Механик как выплюнул: