— К черту! — крикнул Аксючиц. — Я лично переформировывать бригаду не буду! Вот вы приехали, этим и займитесь! А меня посылайте хоть командиром взвода. Без меня творите здесь, что вам приказывают приказ и ваша совесть. Но запомните: спор наш не окончен, пройдет несколько месяцев, и жизнь заставит нас формировать бригады — и по всем фронтам, а не в эксперименте, как сейчас. Мало того, не пройдет и года, мы будем формировать не только саперные бригады, но и целые саперные армии!
— Успокойся, Владимир. Переформирование бригады в управление ты проведешь сам, лучше тебя никто этого не сделает, — произнес твердо Савелов. — А уж раз тебе так тяжело, скажу правду: все в штабе фронта, все, в том числе и сам генерал Воробьев, полностью разделяют твою точку зрения. Но, что поделаешь, наверху по этому вопросу свое мнение. Ты лучше успокойся да распорядись: пускай нам с дороги чайку согреют.
Находясь в соседней комнате за тесовой, не доходящей до потолка перегородкой, я оказался в роли невольного свидетеля. В комнате Аксючица наступила тишина, только слышны были шаги подполковника — из угла в угол, — снова шаги да стелился густой табачный дым. Вот Аксючиц остановился, еще раз, очевидно, прочитал бумагу фронта и злым пинком ноги стукнул в перегородку:
— Начальника штаба ко мне!
Вошел, представился Савелову. Тогда я тоже, разумеется, не предполагал, что еще раз сведет меня с ним война, — весной 1943 года меня назначат начальником штаба инженерных войск 16-й (позже 11-й гвардейской) армии и я попаду в подчинение к полковнику Савелову Федору Михайловичу, начальнику инженерных войск армии Рокоссовского (позже Баграмяна). С Миндлиным мы были знакомы раньше. Аксючиц передал мне пакет фронта:
— Изучите. Подготовьте проект приказа по структуре Управления военно-полевого строительства и по расстановке отрядов и батальонов по рубежу. Исполняйте!
Губы у него дрогнули, он отвернулся к окну. Взглянув на Савелова и Миндлина, я вышел, приказав на ходу Гавриленко организовать приехавшим чай.
Управление вышло из Белого и встало в селе Комары, недалеко от города, расположившись и штабом, и тылами в садах вокруг церквушки. Это был наш рубеж. Меня назначили начальником производственного отдела управления. 30-я армия вела бои местного значения, линия фронта на ее участке почти не менялась. Весь руководящий состав штаба управления закрепили по участкам и батальонам. Часто наезжало фронтовое инженерное начальство, что говорило об особой значимости рубежа.
Как-то в конце сентября я был у начальника инженерных войск 30-й армии. Петров работал над картой дорог — видимо, готовился к докладу командарму. Усадил меня за стол, а сам продолжал работать. От нечего делать я разглядывал его карту и не удержался, чтобы не заметить, что вот по этой дороге войска пускать нельзя: хотя на карте дорога и есть, но вскоре она теряется в болотах. А вот здесь, показал на карте, есть новая жердевая дорога, продолженная немцами. Петров оторвался от карты, внимательно посмотрел на меня п спросил:
— Откуда знаешь?
Я рассказал, что сам там был, немцы меня с машиной в болоте минометным огнем накрыли; показал участок, где войска можно пропускать только ночью — днем противник просматривает дорогу. Да и сейчас, когда ехал, нее четыре километра противник сопровождал шрапнелью.
— А что тебя понесло по этой дороге, когда есть большак? — спросил Петров.
— Там тоже один километр — и просматривается, и простреливается. Да я почти всегда стараюсь ездить новой дорогой: район изучаю, может, пригодится когда.
— Правильно. Нужно все видеть и знать нашему брату саперу, как зайцу. Спрашиваешь, почему как зайцу? Так ведь говорят, что заяц и спит с открытыми глазами, вроде и спит, а все видит. Правда, до сих пор ни один из зайцев сам ещё не похвалился этим своим достоинством, но так утверждают.
В ночь с первого на второе октября, в 12 часов, меня разбудил зуммер полевого телефона. Нехотя высунув руку из-под шинели, взял трубку. Выслушав приказ, велел Гавриленко взять раздельно свои и мои вещи, погрузить в машину и быть у штаба через пятнадцать минут, еще попросил бросить в кузов запасные канистры с горючим — предстоял дальний рейс. На вопрос, зачем вещи, ответил: не знаю, звонил Меренков и так приказал, прямо от штаба поедем дальше.
Скользя в темноте по грязи, я торопился в другой конец деревушки, где было управление.
В комнате у керосиновой лампы, склонившись над картой, сидели Меренков, комиссар и представитель штаба фронта Миндлин. Накинув на плечи шинель, прислонившись спиной к белой кафельной печи, стоял подполковник Аксючиц и в задумчивости жевал мундштук погасшей папиросы, прислушиваясь к злобным порывам ветра. Увидев меня, Аксючиц прошел к дверям, обнял меня за плечи и подвел к столу.