Кратко доложил обо всем. Аксючиц поблагодарил, сказал, что все делалось правильно, они ждали только связи от нас, немцы на хвосте, всего в трех километрах. Он высказал предположение, что фронт прорван широко, но где-то будем цепляться, Москва не за горами, значит, первейшая задача до того, как свяжемся со штабом фронта, — это сохранить людей и батальоны как строевую единицу, доукомплектоваться и сверх штата, принимая в свой состав выходящих из окружения или отступающих одиночек и группы. Рубежом, за который попытаемся зацепиться, очевидно, будут реки Вазуза и Сежа. Аксючиц приказал быстро догонять своих и выводить батальоны и участок в эти районы, а само управление искать в селах Степанники или Овсяники.
Попрощались и разъехались в разные стороны. Козлов остался с управлением.
Через полчаса бешеной езды выяснилось, что прежняя дорога перерезана противником — от Белого немецкий клин загибался в сторону Ржева и резал дороги, по которым мне следовало догонять своих. Пришлось нам, вихляя полевыми и лесными дорогами, выжимая из машины все, что только возможно, мчаться параллельно немцам в надежде опередить врага и поперек его курса прорваться к своим, то есть опять действовать на «дурака», памятуя слова кого-то из великих о том, что самый опасный противник — это глупый противник. Из Андреевского население почти все ушло на восток или партизанить, но нас мужественно ждали оставленные Бочулей для связи два командира без машин.
Выяснилось, что батальон из Шайтровщины соединился с отрядом Бочули, и теперь он повел всех в направлении на Ново-Дугино. Решили догонять своих, но в нескольких километрах напоролись на немцев и, отстреливаясь, еле унесли ноги. Стало проясняться, что основные силы противник сосредоточил в районе Ржева, а в направлении Ново-Дугина его нажим в эти дни был меньшим.
За Ново-Дугином мы наконец догнали наши войска. Но и здесь мало кто знал о противнике, все молча, угрюмо шли на восток, в сторону Гжатска, за которым были Можайск и Москва. Иногда чьей-то волей собирался из этой колонны хороший боевой кулак с оружием и даже пушками, люди разворачивались и шли, но уже на запад и где-то там принимали бой. В междуречье Касни и Сежи я догнал свой участок и батальоны — они стояли на привале.
Поднял личный состав и определил место следующей стоянки уже в районе Можайска. Из-за зверствующей авиации противника Гжатск приказал обойти стороной. Сам поехал искать управление, которое, по ориентировке, данной Аксючицем, должно было находиться где-то здесь. И действительно, очень скоро увидел на съезде на боковую дорожку указатель с номером нашего управления. Но радость была преждевременной: я в самом деле нашел управление точно с нашим номером, но выяснилось, что в составе одного фронта действовало два одинаковых и по названиям и по номерам управления. В обстановке 1941 года это, может быть, и не вызвало бы большого недоумения, но удивляло другое: оба управления состояли на всех видах довольствия — продукты, боеприпасы, оружие, обмундирование. Попросил начальника этого управления-побратима поделиться, чем может, но оказалось, что оно, как стоящее от фронта значительно дальше, чем мы, обеспечено еще хуже.
Проплутав в поисках своего управления еще с час и не найдя его, вернулся к отряду. Навстречу, к фронту, шла танковая часть — видимо, из резерва. Пробившись к командиру части, узнал, что нашим войскам очень тяжело в районе Вязьмы, туда они и следуют. Сообщил ему о возможных отрядах, спросил, чем мы можем помочь танкистам. Но он, узнав, что наши саперы почти безоружны, отмахнулся, пояснив, что с ним следует приданный ему от фронта саперный взвод. Он с радостью принял сто килограммов взрывчатки, которую мы везли от самой Шайтровщины. На вопрос, где найти штаб фронта, командир танковой части ответил, что в Касне штаб фронта разбомбили и сейчас он практически на колесах, искать его следует вдоль этой дороги.
Зачастили дожди, холодные, октябрьские. Идем по старой дороге через Уваровку и Бородино. Бредут мелкие части, отходящие по приказу или без него, просто расстреляв все до последнего патрона; бредут раненые, старики, дети. Месят дорожную грязь санитарные повозки и машины с тяжелоранеными, одинокие артиллерийские упряжки без единого снаряда. Бредут и одиночные бойцы без ранений. У каждого из них свой страшный рассказ; по глазам, говорят правду, а кто, может, и привирает, испугался, а теперь, когда смерть позади, ведет его стыд перед людьми да и перед своей совестью, и все спрашивает: где сборный пункт или заградотряд, чтобы, став вновь воином, идти на запад, туда, к бою, где обстрелянному два-три раза уже не страшно или уже не так страшно, как первый раз. Попробуй разберись, кто здесь откуда и почему. Разберись, когда все движется, движется молча, угрюмо, негодующе, под почти непрерывным дождем, днем и ночью, голодное и мокрое, идет и падает лицом в грязь, в раскисшую землю при бомбежке через каждые час-полтора. А поднявшись, вновь идет. Вот и опять, невзирая на дождь, почти касаясь крыльями верхушек деревьев, под самыми тучами идут гуськом немецкие бомбардировщики, идут нагло, не спеша, поливая дорогу из пулеметов. И пет пи одного нашего самолета. Почему же так? Спроси вот того раненого, что обессилел и присел на мокрый глиняный откос придорожной канавы; спроси вон тех беженцев, что столпились у дороги вокруг девочки лет десяти, у которой только что на глазах у всех пулеметной очередью с немецкого стервятника отрезало ногу; спроси вот того усача, который всех командиров встречающихся воинских частей просит взять его на фронт. Спроси у любого из них, что хочешь, может, кто-то тебе и ответит, только не вздумай спрашивать, почему они здесь. Слишком велико горе, непонятно происходящее. А лучше вообще не спрашивай ни о чем: не до тебя. Спроси самого себя: а почему, по какому праву ты здесь? Если сумеешь ответить, спроси, но ведь не сможешь, ну, так и людям нечего бередить душу…