С лестницы поднялся огромный детина в чумазом маскхалате:
— По вашему приказанию, товарищ полковник!
— Сейчас дадут артогня по спуску к монастырю специально для вас. Возьми несколько своих ребят, задача — пробиться в монастырь, передать комбату прожекторного приказ немедленно с боем выводить батальон. Мы со своей стороны поддержим; сигнал, как оговорено, — две зеленые ракеты одновременно. — И ко мне: — Что добавишь? Я отсюда скоро снимусь, жду, пока подадут связь на новый пункт.
Я передал приказание — прожектористам как можно быстрее вырваться из Истры и выходить с батальоном в район Снегирей. Разведчики ушли, и почти тут же на спуске к монастырю загрохотали разрывы снарядов — била наша артиллерия.
После артналета я не выдержал и поднялся наружу, но едва высунулся из-за школы, как меня положили автоматным огнем. Упал на землю, пятясь, отполз за школу и залег, высунув только голову. Разведчики как будто растворились в ночи. Минут через двадцать над монастырем одновременно взвились две ярко-зеленые ракеты, усилился наш пулеметный огонь. Было заметно, как из монастыря, то пригибаясь, то ложась, потекли прожектористы, и одновременно слева и справа от школы им навстречу поднялась и с криком «ура» побежала цепочка нашей пехоты. Немцы перенесли часть огня и на нее.
В подвал бегом скатился лейтенант, сообщил, что батальон покинул монастырь, понес большие потери и следует в район Снегирей.
Вошел гигант в маскхалате и доложил о выполнении задания и о потерях: двое убитых, трое раненых. Кто был этот гигант, я так и не узнал, — не свела нас больше война.
— Ну, сапер, свободен, — сказал полковник, — сейчас и мы потихоньку отходить будем. Получен приказ.
Просевший под весом шестерых раненых пикап заметался по переулкам и огородам к выходу на восток. Деревянный городок горел, повсюду стреляли. Это было под утро 26 ноября. Наши войска оставили Истру. В тот же день мне исполнилось 28 лет.
Привезли в Снегири стонущего от боли и слепоты капитана Павла Янголенко. Он отвечал за сохранение почти нового усиленного танкопроходимого моста через Истру южнее станции Манихино. Вчера еще был у него: все подготовлено отлично, вплоть до минирования берегов слева и справа и запаса мин для перекрытия самой дороги в месте ее непосредственного примыкания к мосту. Но наши части не вышли туда, а отступили стороной, что выяснилось позже. И вот на высоком берегу Ивановского в нескольких сотнях метров от моста появились немецкие танки и открыли огонь. Янголенко бросился к подрывной машинке, но взрыва не последовало: видимо, огнем повредило проводку.
— Мины на мост! — крикнул капитан находившимся с ним трем саперам и первым потащил на крайний пролет несколько противотанковых мин.
Увидев это, немцы усилили огонь. Янголенко метнул в кучу мин, лежащих па пролете, противотанковую гранату, от взрыва сработали остальные заряды, н весь мост взлетел в воздух. Янголенко отбросило в сторону и обожгло лицо и глаза. К счастью, с помощью наших медиков, а также благодаря силе воли самого капитана вскоре он был в строю.
А фронт все накатывался на Москву, медленно, рывками, но полз. Отходили, выполняя свою задачу, и саперы. На Волоколамском шоссе оставался один наш батальон, второй был в городе на минировании и охране заводов, 18-й прожекторный еще на марше от Истры к Снегирям был выведен в резерв фронта на доукомплектование.
Еще более посуровели Москва и Подмосковье. Правда, Ставка в Москве, и поговаривали, что однажды сам Сталин выезжал к фронту. Под Москву и на ее окраины стали прибывать все новые части, но, как бы растворяясь где-то, к фронту не шли.
Меня вызвал Аксючиц и сообщил, что немцы взяли Снегири, но уперлись на Волоколамском шоссе в районе Ленина, там их держит 78-я, а теперь уже 9-я гвардейская, дивизия. Я знал это, так как мост в Ленине взорвали мои саперы. Затем Аксючиц попросил всех оставить нас вдвоем.
Когда люди вышли, он приказал мне все минные поля и другие заграждения вдоль Волоколамского шоссе передать другим частям, а свои поредевшие силенки сосредоточить на подготовке к взрыву заводов, городских коммуникаций и крупных зданий в районе развилки Волоколамского и Ленинградского шоссе. Одновременно рекогносцировать в этом районе все улицы, переулки, дворы, уже созданные баррикады и формированно готовить их для уличного боя. Война есть война, и если немцы и прорвутся в пригороды Москвы, столица должна продолжать жить и активно сражаться. «Если такое вдруг случится, — предупредил Аксючиц, — то ты со своими саперами останешься в Москве и будешь сражаться и инженерными средствами, и огнем. Сражаться до последнего патрона в пистолете». И строго предупредил, что об этом в управлении знают только он, комиссар и я. Рекомендовал подзапастись боеприпасами и продовольствием и эвакуировать в Собинку, под Владимир, семьи командиров-москвичей, если таковые застряли в Москве.