Нам было немного обидно: почти с первых дней войны воевавшая, сколоченная, обстрелянная отдельная инженерная бригада вдруг стала по счету какой-то тридцать первой. Конечно, подумаешь, какая ерунда — номер, а все-таки…
В последних числах декабря нас вывели под Москву, в Барвиху, на доукомплектование, и уже в канун Нового года бригада формированно проследовала в район Калуга — Юхнов, где фашисты цеплялись за каждый рубеж.
В Калуге меня приняли в партию…
Бригаду поставили на разминирование самого города, а также на разминирование, очистку и содержание занесенной снегом дороги Калуга — Юхнов. Штаб бригады разместился в относительно уцелевшем селе Утешево, на полдороге между двумя городами, откуда часто приходилось выезжать к переднему краю, в район боев за Юхнов.
В Утешеве мне вручили мой первый орден — за Подмосковье.
Весной Аксючица отозвали от нас с повышением. Расставались тяжело. Он обнял меня, тряхнул за плечи и как-то особенно тепло сказал: «Ну, желаю успехов! Считан, что фронтовую «академию» ты успешно закончил».
Бригаду принял военинженер 1-го ранга Данилов, мягкий, интеллигентный человек, но совершенно нестроевой командир. Фронтовая «академия» академией, но вскоре меня послали под Звенигород на трехмесячные курсы усовершенствования командного состава: кому-то из кадровиков, видимо, захотелось, чтобы у меня в личном деле была подшита бумажка хоть о каком-то командирском образовании. На курсах была смертельная скучища, поскольку все подавалось на уровне подготовки командира взвода и как-то бестолково. На мое счастье, через две недели инспектировать курсы приехал сам начинжфронта генерал Воробьев и, узнав меня в строю, рассвирепел: «Какой дурак его сюда прислал? А вы, начальник курсов, куда смотрите?» — и приказал мне немедленно вернуться в бригаду на свою должность, что я с радостью и поспешил сделать.
В Утешеве бригады уже не оказалось — ее вывели в резерв и расположили в районе Полотняный Завод — Кондрово, недалеко от станции Мятлево. Усадьба Натальи Гончаровой, жены А. С. Пушкина, в Полотняном была сожжена, только отсвечивали двухэтажные стены с черными проемами окон да отдельные флигеля усадьбы.
Штаб бригады стоял в Кондрове, где я уже недосчитался многих командиров: их перевели в другие части. Не оказалось там и Меренкова — его назначили начальником дорожного отдела одной из армий. Рушился старый, сплоченный, познавший почем фунт лиха коллектив, вливались новые люди. Может быть, под воздействием всего этого меня настойчиво потянуло из бригады в постоянно действующие полевые войска, и отделаться от этой тяги я уже не мог.
Затем бригаду перебросили еще дальше от фронта, в Малоярославец, откуда форсированным маршем за Волоколамск, в район Красные Горы — Погорелое Городище: там в направлении на Зубцов и Ржев действовала знакомая мне по району Белого 30-я армия. Весной 1943 года этой армии предстояло стать 10-й гвардейской, а мне в 1944 и 1945 годах — заместителем командующего и начальником инженерных войск этой армии.
А пока нас ждали тяжелые бои лета сорок второго года. Обстановка была гнетущей: немцы на юге рвались к Сталинграду, Кавказу, вошел в действие приказ Сталина № 227 от 28 июля с решительным требованием ко всем фронтам и к каждому солдату отдельно: «Ни шагу назад!»; трусов и паникеров приказывалось расстреливать на месте. Суровая необходимость этого приказа была понятна всем. Опять потянуло в полевые войска, туда, где круглые сутки бой. Заявил о своем желании, но комбриг и слушать не захотел.
С группой командиров я выехал в район боев через знакомую Истру, Волоколамск, сожженную вторую вотчину Гончаровых Ярополец, Лотошино и далее по вдрызг разбитому под дождями бездорожью на Погорелое Городище. Надо было связаться с 30-й армией, получить задачу для следующих за мной по железной дороге двух батальонов и прямо с колес отправить их выполнять приказ. Где-то позади должны были подтянуться остальная часть бригады и ее штаб. Штаб армии приказал немедленно строить колейную или жердевую дорогу от только что освобожденного, еще дымящегося Погорелого Городища до быстрой, текущей в теснине реки Вазузы перед слиянием ее с Осугой. В двух километрах западнее прочно окопались немцы. Главное же — мы должны были построить новый временный тяжелый мост для переброски через Вазузу шестидесятитонных танков.
Стали прибывать батальоны. Мы расположились западнее Городища среди высокой поспевающей ржи и встречали своих. Вдруг шагах в двадцати от меня поднялись с автоматами над головой в полной форме два немца. Несколько саперов бросились к ним и после молниеносной схватки скрутили фрицев и куда-то поволокли их. Я кинулся за ними, остановил. «Куда ведете?» Отвечают: вон в том ложке шлепнем. Отругал саперов за предстоящий самосуд и, используя свои скромные знания немецкого языка, выяснил, что оба немца во время боя за Погорелое Городище решили сдаться в плен, поэтому и спрятались во ржи. Объяснил саперам, те смутились. Правдивость показаний пленных проверили просто: ни в автоматах, ни в запасных дисках не было израсходовано ни одного патрона, все личные документы целы, да к тому же они еще показали метрах в двухстах место, где лежали два их ящика с ручными гранатами. Сомнений в добровольности сдачи в плен не оставалось, и с двумя саперами я отправил пленных в разведотдел армии, написав туда сопроводительную записку.