Настал день, когда Гусев доложил о готовности группы. Но неясно было, как ее забросить через передний край. Фронт стоял стабильно несколько месяцев, немцы врылись в землю, оборона их была прочной, и проникновение такой группы через линию фронта не могло пройти незамеченным и без потерь.
По докладу Колесова и Варваркина Военный совет приказал осуществить переброску воздухом. Но это оказалось непростым делом. Небольшая поляна на опушке леса у деревин Конышино, используемая партизанами как аэродром, допускала посадку и взлет только легких самолетов У-2. Для переброски же восьми саперов требовалось, таким образом, восемь самолётовылетов. Такая операция ослабляла отправку партизанам боеприпасов и медикаментов.
Но вот наконец саперы были переброшены, летчики доложили о благополучной высадке, что потом радиограммой подтвердил и командир партизанской бригады майор Корбут. Мы стали ожидать донесений, но их не было. Время шло, а наши разведчики молчали. Нервничал Военный совет, волновались и Колесов, и Варваркин, но на многократные запросы Корбут неизменно лаконично отвечал, что саперы выполняют задание. Но какое задание? Задание армии или какое-то поручение Корбута? Однажды он сообщил, что наши саперы-разведчики отличились в бою, что уже совсем противоречило задаче группы.
Не решаясь затевать этот разговор с Варваркиным, я еще раз сказал Колесову, что необходим мой вылет к Корбуту, и он согласился. После доклада Военному совету Варваркин приказал мне готовиться к полету, предупредив, что я лечу только на неделю и потом за мной придет самолет. Приказал также побывать на нашем армейском инженерном складе, куда привезли из штаба фронта какие-то диверсионные новинки.
— Разберитесь, что там такое, возьмите с собой, что сочтете нужным, но не больше ста килограммов, больше в самолет с вами брать нельзя. — И вдруг, впервые перейдя на «ты», спросил: —Ты понимаешь, на что идешь? Сможешь молчать, если что? Ведь фрицы не остановятся ни перед чем, чтобы развязать тебе язык.
Я ответил, что я коммунист и что до крайности дело не дойдет: что бы ни случилось, живым меня не возьмут.
— Ну, смотри. Не хотел тобой рисковать, да нужно.
В тот же день вместе с ним и Колесовым были на Военном совете армии. Присутствовали командарм, оба члена Военного совета, начальник штаба армии, начальники оперативного и разведывательного отделов, партизанского штаба армии. Еще раз познакомили меня с обстановкой в тылу противника, уточнили мое задание и приказали лететь в первую же ночь, как только будет летная погода. Пожелали успеха и, уже прощаясь, строго предупредили, что мне самому запрещается участвовать в диверсиях.
На обратном пути Варваркин приказал мне оставить в армии личные документы и партийный билет. Зная, как трудно приходится тем, кто выходит из окружения без документов, я запротестовал: «Товарищ полковник!..» Но Варваркин оборвал: «Что товарищ полковник? Я знаю, что я полковник. Документы оставить здесь! Все! — И уже спокойнее: — Самолет закажет Колесов. Если дадут две машины, возьмите одного сапера. Гусев доложил, что подготовлен еще один толковый сержант. И не зарывайтесь там по молодости. Командарм сказал, что в шифровке о твоем вылете Корбуту будет приказано не допускать тебя к личному участию в операциях».
Не задерживаясь, выехали с начальником инженерного снабжения армии Маркусом на склад. Кроме взрывчатки, обычных мин, взрывателей и прочего, там хранились недавно привезенные, ранее мне незнакомые магнитные мины. Плоская, в черной пластиковой оболочке мина легко умещалась на ладони — таких по карманам можно распихать не одну. В торце — глубокое круглое гнездо для взрывателя, на обороте на английском языке была инструкция.
Я спросил Маркуса, как с ней обращаться, но он тоже не знал, так как и на фронтовом складе мина была новинкой, получена впервые, а в накладных лишь было сказано, что это английская магнитная мина замедленного действия. Английский ни я, ни Маркус не знали, и мы решили, что инструкцию переведут в разведотделе.