Нашли на складе большой крепкий мешок, погрузили туда все эти мины, добавили толовых шашек. Набили еще один вещевой мешок толом, бикфордовым шнуром детонирующим, прихватили две подрывные машинки, еще кое-что по мелочам. Взрыватели ко всему этому хозяйству я распихал по карманам.
Маркус с охраной и с моими мешками полез в кузов полуторки, а я с взрывателями в карманах — в кабину к водителю, и мы поехали в штаб армии.
Инструкцию в разведотделе перевели с трудом: переводчики владели в основном немецким языком. Не будучи уверен в переводе, Варваркин приказал взорвать одну мину. Мы с Маркусом прошли к бездействующей железной дороге, нашли под откосом обгоревший скелет вагона, приложили мину, попробовали: держится магнитами крепко. Установили на взрывателе минимальное время, а сами бегом в воронку от бомбы. Взрыв прозвучал мощно, с каким-то сухим треском; вагонную раму не только перебило, но и вырвало целый кусок.
Выпал первый снег и не растаял. В ночь на седьмое ноября я дежурил по штабу. Выглянул из блиндажа — небо чистое, в звездах. Если и завтра будет такая ночь, значит, завтра лететь.
До тех пор мне как-то не приходилось летать. Военные аэродромы строил, а летать — не летал.
Днем седьмого ноября позвонил Колесов и предупредил, что ночью будет самолет и мне надо быть на «подскоке», крошечном полевом аэродроме совсем недалеко от переднего края, в девять вечера. «Подскок» точно отвечал своему названию: с глубинных аэродромов подбирались сюда в сумерках самолеты У-2, дозаправлялись горючим, принимали груз и с наступлением темноты уходили в немецкий тыл. Уходили и иногда не возвращались.
В блиндаже коменданта аэродрома я встретил четырех летчиков, все — молодые ребята лет двадцати — двадцати пяти. Там же ожидал меня и сержант из батальона Гусева, с которым я вчера познакомился. Летчики удивились, что я лечу так налегке — в сапогах и в шинели, и предупредили, что в воздухе будет мороз градусов под тридцать, но возвращаться в штаб переодеться уже не было времени. Старший пилот распорядился сержанту лететь вторым рейсом и скомандовал: «По машинам!» Мне велели грузиться в трехместный самолет.
Открыли спинку фюзеляжа позади третьей кабины, и я с трудом втиснул туда свои мешки. Пилот сел в первую кабину, штурман — во вторую, а я — в третью. Уже забравшись в свою кабину, не знаю почему, я быстро вернулся на крыло и спустился на землю. До сих пор не могу себе этого объяснить. Просто слез на землю и заявил, что полечу со своим грузом на втором, двухместном самолете, который поменьше.
Пилоты запротестовали: «Эта машина больше, у нее новый мотор, три места, а та машина старенькая».
Но я стоял на своем, и лейтенантам было трудно спорить с майором. Кончилось тем, что перетащили мешки с минами в двухместный самолет, и я забрался во вторую кабину. Штурман, почти высовываясь за ветровое стекло, водрузился ко мне на колени.
Мотор фыркнул, заработал ровно. Самолет взревел, пробежал по поляне, дважды подпрыгнул и будто повис в воздухе. Машина развернулась и легла на курс. Вскоре пилот стал поглядывать через борт. «Фронт!» — крикнул мне штурман. Стрелка альтиметра добралась до высоты две тысячи метров и дальше не двигалась.
Передний край немцев заговорил как-то сразу. Будто по команде зачертили огненные трассы с боков, сзади и впереди самолета. Казалось, что одна из них неминуемо встретится сейчас с самолетом, но мотор деловито урчал и упрямо тянул машину. Вдруг ослепительно сверкнуло, сухо треснуло, самолет словно слегка толкнуло, и слева от нас вырос в воздухе черный ватный комок дыма. Проваливаясь, самолет круто пошел в пике. Земля была уже не внизу, а впереди, затем сбоку, потом нырнула под крыло, и под ним замелькали верхушки деревьев. Снаряды зениток рвались теперь где-то вверху и сзади. Пилот повернулся и помахал рукой: фронт пройден, машина вновь набирала высоту. Внизу чернел притаившийся неведомый немецкий тыл.
Быстро стали замерзать ноги. Попробовал пошевелить ими, но почти ничего не получалось.
Летим больше часа, скоро должны быть сигналы посадки — три костра буквой «Г». А вот и они. От них взвилась обусловленная ракета, штурман тоже ответил, и мы пошли на посадку. Машина скользнула над лесом, запрыгала по припорошенной снегом поляне и, развернувшись, остановилась. От костров уже бежали люди.
Окоченев, я еле выбрался из кабины. Вытащил и мои мешки, в кабину к штурману кое-как втиснули раненого партизана, и самолет опять ушел в черное звездное небо.