Познакомившись, я предупредил, что должны приземлиться еще, и мы пошли к кострам.
Партизаны интересовались содержимым мешков, кто я и к кому прилетел. Ответил, что сапер, а в мешках — диверсионное имущество.
«Это подходяще!» — резюмировал дед с седой бородой.
Пачка «Казбека» опустела моментально. У костра стали отходить ноги, понемногу согрелся. Шло время, где-то уже минут двадцать прошло, а второго самолета все не было.
Со стороны пологого овражка, как потом выяснились, от Коньшина, подошли двое. Один партизан, видимо старший, спросил:
— Ну, как там? Тихо?
— Тихо. Ракетят где-то, но далеко. К нам, что ли? — и кивнул головой в мою сторону. Плотный, лет тридцати пяти, в гражданском суконном полупальто.
Я ответил, что к Корбуту, и назвал свою фамилию.
— Так, правильно, Чернов. Радиограмму читал. А я заместитель майора Корбута. — И тут же обратился к партизанам: — А что морозите человека? Ему еще десять верст по лесу топать. Выделяйте провожатых!
Объяснили, что должен прибыть второй самолет и оба они должны в эту ночь сделать по два рейса.
— Ну, смотрите сами, — сказал старший. — Охрану не снимать до четырех утра.
— Пока, майор! — пожал он мою руку и ушел со своим напарником в ночь.
Не думалось мне тогда, что это наша первая и последняя встреча.
Приближался шум самолета. Дали ракету. С самолета тоже ответили. Их ракета описала короткую дугу и сразу исчезла. А через какую-то минуту в небе появилось пламя: самолет горел и в крутом пике шел на посадку. Едва не зацепившись шасси за верхушки деревьев, он приземлился, чуть пробежал по земле и, ломая плоскости, завалился набок. Люди бросились к машине, помогли выбраться летчикам. Чтобы сбить пламя, в ход пошли телогрейки, шапки, просто руки в рукавицах. Огонь смяли, затушили, принялись за груз.
Выяснилось, что после выстрела ракета упала в третью кабину, загорелись обшивка и часть груза. Летчики осмотрели свою машину и приказали оттащить ее в кусты и сжечь: восстанавливать здесь было невозможно.
— Ну, майор, видно, нам с вами помирать рано, — обратился ко мне пилот. — Вот если бы так да с вашим взрывчатым грузом, что тогда? Вы как будто предчувствовали, когда перебрались во вторую машину.
Мои мешки и уцелевший груз с аварийного самолета погрузили на розвальни, запряженные мохнатой лошаденкой, и мы вместе с летчиками и четырьмя партизанами пошли в лес, к штабу Корбута. Пилот слегка прихрамывал. Как оказалось, из-за сильного огня фрицев пробиться через фронт за нами следом второму самолету не удалось и прорвались через передний край только со второго захода и в другом месте.
Пересекли заброшенную узкоколейку, миновали по паролю партизанскую засаду в густом вековом ельнике. Я узнал, что все мои саперы-разведчики разбросаны по партизанским отрядам, возглавляют там диверсионные группы и своим основным заданием не занимаются. Стала понятна и уклончивость радиограмм Корбута.
Рядом шла партизанка, молодая дивчина. Спросил: далеко ли еще? Ответила, что еще примерно верст семь. Нас обогнали сани: везли раненого. Она мне объяснила, что в штаб, в бригаду.
— Там у нас врач, из беглых пленных, — продолжала моя спутница. — Самолетов мало. Да, с ранеными плохо, с эвакуацией не справляемся. Иногда и тяжелых здесь оперируют, да с медикаментами и с наркозом тоже не очень-то хорошо у нас.
Минут десять шли молча, потом опять разговорились. Девушка рассказала о себе, об обстановке в тылу, о том, что драться приходится не только с немцами, но и с предателями и полицаями. Есть и такие деревушки, куда партизанам заходить нельзя. Вот и на днях в одном таком селе партизанские семьи карателям выдали. Пришлось сходить на операцию, да не совсем удачно. Полицаи как-то пронюхали, скрылись, как в воду канули. А семьи ихние партизаны не трогают. Старосту, правда, взяли, в расход пустили, до отряда не довели. Немцы партизан тоже в плен не берут. А если кого и схватят, все равно гестапо и смерь. Скот, хлеб с полицейских дворов забрали, по деревням роздали семьям фронтовиков и партизан, ну и в отряд, конечно.
Я поинтересовался, беспокоят ли отряд каратели. Она ответила, что бывает, но нечасто: лесов наших немцы не знают и вообще боятся сунуть нос туда, ведь в лесу каждый пень стреляет. Без предателей они в лес не ходят. Рассказала, что в отрядах большинство мужчин. Женщины к детям и к дому привязаны. Ну, и когда каратели в районе, тут и они в лес бегут. Тогда трудно бывает: и защищать и кормить нужно.
— Вот такая у нас война, — со вздохом произнесла моя спутница. И, помолчав, продолжала: — Фрицев нами, партизанами, запугали. Что ж, не без оснований. И все правильно: смерть за смерть — лагерей для военнопленных у нас нет. Вот как-то приказали взять «языка», самолет за ним обещали прислать. Пошли на комендатуру, думали коменданта взять, офицера. Но бой нелегкий получился, в свалке кто-то убил нашего «языка». Ну, мы денщика его крутили и в отряд доставили. Он до войны работал архитектором. И вышло так, что ребята, которые его брали, в армейской форме были. А как доставили к Корбуту, на нем тоже военная форма: майор. Да еще коричневый кожаный реглан! Ну, фриц и решил, что попал в армейскую часть, и со слезами на глазах умолял не передавать его партизанам. Мы ему толкуем, что уже у партизан, а он не верит. Отправили самолетом, как велено было.