Глядя на одетых во что попало изможденных женщин и худеньких детишек, я вспомнил чьи-то слова: «Кто знает, что стоило человеку его счастье и сколько весит его горе».
Коньшино осталось далеко позади. Где-то довольно далеко в стороне длинно отстучал пулемет, и стихло.
— Шалят, — буркнул Корбут. — Однако поторопимся.
Сели в телегу, лошадь пошла крупной рысью, так и влетели в другую деревушку, наделав переполоха. Люди к лесочку бросились, но, разглядев коричневую кожанку Корбута, с полдороги вернулись и обступили нас. Узнав, что я с Большой земли, забросали вопросами, самый трудный из которых — скоро ли наша армия придет сюда? Да, устал, измучился народ. Но что я мог ответить? Сказал, что теперь уже скоро, — именно такого ответа и ждали.
Подошел древний старик, растолкал женщин и обратился к Корбуту:
— А вы, ребятки, не задерживайтесь. Утром немцы проехали, может, и сейчас где недалече.
— Не тронули? — спросил Корбут.
— Да обошлось. Как шум услыхали, мы в лесок подались. Только трех коров, что тогда партизаны пригнали, прирезали, гады, даже шкуры увезли с собой.
Мы простились и опять тронулись в путь. Из-за поворота неожиданно вышли пятеро вооруженных людей в гражданском, повязок, правда, на рукавах не видно. Мы соскочили с повозки и пошли сзади. Встречные приближались, не снимая оружия.
— Похоже, что свои, — сказал Корбут и зло крикнул: — Не свободно ли ходите?
Оказалось, свои, партизаны, охранение обоза: сено в лес везут.
— Как впереди? — спросил Корбут.
— Да ехали вроде тихо. Вчера фрицы прошли, на мельницу заглядывали, но мельника не тронули.
— Сено без боя брали?
— Да, тихо, из стогов полицаев.
Мы пропустили обоз. Прошло еще около часа, прежде чем достигли берега Десны. Здесь отпустили подводу: лед еще тонкий, не выдержит нас. Корбут велел вознице догонять обоз. С крутого берега далеко видна пойма, — до рези в глазах белая, спит река подо льдом. И так тихо-тихо.
— Такую тишину слушать можно, — вздохнул Корбут.
Перешли Десну и уже в сумерках подошли к каким-то строениям: похоже, что мельница. Мельник в отряд не уходил, помогал партизанам. Хозяева оказались дома. На колени к Корбуту тут же забрался мальчуган, сын хозяйки, и зашепелявил:
— Дядя Ваня, а к нам вцела немцы плиходили. Один меня спласывает: «Выластис, сто делать будес?» — «Немцев, говолю, бить буду». А он засмеялся, по носу меня солкнул больно и усол. А мамка меня потом выполола.
— Бог мой! — вмешалась мать. — Ну, думаю, сейчас он моего парня кончит. Ан нет, ушел. Буханку хлеба взял и ушел.
Поели вареной картошки с хлебом. Мельник, посматривая все время в окно на сумеречную дорогу, спросил, заночуем ли мы? Корбут ответил, что нет, и, в свою очередь, поинтересовался, есть ли что нового об обороне станции. Хозяин развел руками: только что ушли люди, раньше чем через пару дней не вернутся.
— Вернутся — пришлешь ко мне, майору нужны будут, — приказал Корбут.
И мы снова тронулись в путь. Вскоре догнали на дороге комиссара бригады Мальцева. Высокий, худощавый, в старой шинели, в одноцветной зеленой выцветшей фуражке с таким же матерчатым козырьком. Под распахнутой шинелью — френч защитного цвета. Я познакомился с ним, и мы пошли вместе. Вскоре из темневших у взгорья кустов нас окликнули. Мы отозвались и пошли дальше и через какое-то время очутились в деревне, где стояли отряд Мальцева и часть другого отряда. Немцы пока не решались совать сюда нос.
Вошли в большой рубленый пятистенок, видевший не одно поколение людей. В зимней теплой половине рядком на кроватях и на полу спали женщины и дети. В летней половине с железной печуркой сидели несколько партизан. У стены напротив дверей — стол без скатерти, вокруг скамьи; вдоль другой стены на полу разбросано сено — видимо, там тоже спят. За столом шум, смех, курят махорку. Дверь в зимнюю половину открыта, но там спят безмятежно — наверно, привыкли к такому.
В теплой половине громыхнули заслонкой, принесли ужин. Партизаны докладывали, что с Дубровки на Пацын, по большаку через Рогнедино, усилилось движение машин противника, часто с солдатами. И все к северу, на Пацын. Обратно такого движения машин нет: или дальше уходят, или грузятся на железной дороге в Жалынце, Снопоти или Гобиках. Большак стали периодически патрулировать танки, самоходки, чего раньше тоже не было. Такое же движение замечено со стороны Людинова, и тоже через район Бытоши к станциям Бетлица и Снопоть. По карте становилось ясно, что идет какая-то переброска частей. Но куда? По железной дороге могут и на Ржев, и на Великие Луки, и на Смоленск. Корбут приказал усилить наблюдение, пробраться к железнодорожным станциям, внимательно следить за опознавательными знаками на машинах. Решили по возвращении в штаб радировать в армию, пусть подключат к разведке авиацию. Мы срочно сколотили две группы для минирования большака на Пацын.