И Орлов, и его комиссар были на месте.
Около часа ушло на общие разговоры о партизанских делах, обстановке на Брянщине и под Сталинградом. Разговор о моем задании пошел только за обедом. Орловцы отвечали как-то нехотя, поглядывая на меня с трудно скрываемой досадой. Ведомственные интересы, подумал я. Бригада Орлова базировалась ближе к Брянску и, естественно, располагала по своему району действий информацией, которой не было у Корбута. И вскоре мы, не задерживаясь, уехали обратно. На этот раз добрались благополучно.
Корбут опять ушел на два дня. Когда он вернулся, Крылов доложил, что пришли трое из полиции и просятся в отряд. Пришли с оружием, свой партизан привел и ручается за них. Иван приказал привести их.
Вошли полицаи — их оружие Крылов оставил у себя — и партизан с немецким автоматом. Они повторили свою просьбу, рассказали, что в полицию пошли, боясь преследований их самих и семей. Уйти раньше в отряд не решались, опасались, что не примут. Руки кровью не запятнаны, от активных действий отлынивали, устраивались то на пост, то в дежурку, то рассыльными.
— Ну, так что? — спросил Корбут партизана с автоматом. — Тебе головой отвечать за них.
— Не врут, товарищ майор, ручаюсь. Не одного меня из партизан знают, а никого не выдали, даже старосту, а ведь знают, что он наш человек.
— Ну, а семьи теперь как? — спросил Иван.
Мужики ответили, что семьи они развезли по родственникам и знакомым в партизанские деревни.
Корбут предупредил, что строго проверит их на деле в ближайшей операции, а пока приказал Крылову придержать их в лагере.
Установленная мне неделя пролетела, будто ее и не было. Наступил последний день, пятнадцатое ноября, а работа еще далеко не кончена: многие разведгруппы еще не вернулись, нет сведений от дальней агентуры. Да, недельный срок оказался ничтожно мал, и я доложил об этом по рации. Мне разрешили задержаться еще на неделю. И эта вторая неделя превратилась в месяц с лишним, опрокинув все мои планы и дела.
В то время наша армия вела ожесточенные бои в районе Великих Лук. Немцы поездами и своим ходом перебрасывали туда войска из Орловского выступа, очищая для этого дороги и прилегающие к ним леса и деревни от партизан и местного населения. Против партизан были брошены не полицейские или отдельные отряды, а фронтовые части с танками и артиллерией. По ночам заревом полыхал горизонт, тянуло дымом. Большак на Пацын приобрел для фашистов какую-то особую значимость, а ведь его контролировали и местами минировали партизаны. Тогда фрицы большими силами пошли на те деревни, в одной из которых мне довелось переночевать, и где стояли основные силы Корбута.
Иван только вернулся в штаб, как в лагерь ворвался на взмыленном коне верховой без седла. Бросив коня у входа, он вбежал в землянку и крикнул с порога:
— Товарищ майор! Отряды Мальцева и Крылова почти разбиты, большие потери, отходят сюда. Деревни горят, население бежит сюда, в лес!
— Где бой? — накидывая кожанку и схватив со стены автомат, крикнул на ходу Корбут. — Федько! Пулей! Всех, кто есть здесь, в роте, в ружье! Всех коней — в телеги, в сани, что там есть! Пулеметы — туда! Врачу готовиться к эвакуации и приему раненых! Кто обучен минному делу, остаться, поступают в распоряжение майора. Ну, что еще? — обрушился он на стоявшего перед ним связного.
— Отходят, говорю. Мальцев просит помощи чем можно. Тяжело, население прикрываем, а то оторвались бы. Меня еще от Десны послали, да под Коньшином на немцев наткнулся, пришлось вернуться и предупредить. Ведь они нашим в тыл шли и прямо на население. А потом уж сюда напрямик через лес.
— Что еще велел Мальцев?
— Встречать население.
— Быстро к врачу! Раненые пусть шалаши готовят! Костры и печки потушить! — приказал Корбут радистке Шуре. И уже ко мне: — Что будешь делать?
Я сказал, что надо минировать проходы от Коньшина к лагерю. Пропустим через проходы своих, а там что бог даст.
— Ну, давай! Но если до рукопашной, сам не смей соваться!
Прихватив автомат и засунув гранаты за пояс, я выбежал из землянки. Из-за кухни от коновязи на рысях вылетело несколько саней, прогромыхала телега, куда на ходу подсаживались партизаны. На предпоследних санях, правя конем, стоял Иван и что-то кричал врачу, суетившемуся у входа в землянку санчасти. Обоз быстро исчез в лесу. Издали, от Коньшина и аэродрома, то усиливаясь, то затихая, был глухо слышен шум боя. Появились три немецких самолета и отбомбили невдалеке лес по пустому месту.