Надо было спешить, а на чем? Сани еще есть, а вот коней всех разобрали. Минеры побежали за взрывчаткой. Я заметил понуро стоявшего усталого коня, на котором прискакал связной, и спросил пробегавшую мимо Шуру, куда тот делся.
— А он с Корбутом умотал! — ответила она и нырнула в землянку. Не закрывая дверь, выглянула и спросила: — Рацию сворачивать?
Я приказал рацию не снимать, сидеть и слушать: вдруг вне срока армия связь запросит? Минеры грузили в сани все, что было: немного мин и взрывчатку, артиллерийские снаряды, два мотка колючей проволоки. Запрягли бедного усталого коня связного, но жалеть лошадь не приходилось.
С приближением к Коньшину звуки стрельбы становились все отчетливее. Появились первые беженцы, потом прошли плотной толпой старики и женщины с малышами и скарбом на руках. Пронесли несколько жердевых носилок с тяжелоранеными партизанами — с легкими ранениями из боя не выходили.
Прокатила мимо подвода, в которой на сенной подстилке я увидел чье-то тело: руки на груди сложены, лицо бескровное, глаза закрыты. Сбоку на телеге молча сидела моложавая женщина и неотрывно смотрела на мертвого. Я спросил у ребят, кто это. Минеры сказали, что погиб заместитель Корбута. Сразу вспомнились ночь, партизанский аэродром и темная фигура из ночи — так и не пришлось нам больше встретиться: в штабе он почти не бывал, все по отрядам да по отрядам.
Поток беженцев прекратился. Завизжали шальные пули, чмокали, впиваясь в деревья. Где-то рядом, на пересекавшей дорогу просеке с узкоколейкой, шел бой. В один чудовищный звук смешались автоматные и пулеметные очереди, винтовочная стрельба и разрывы гранат. Танков, видимо, нет, подумал я.
Наткнулись на Корбута: он стоял за деревом, что-то быстро приказывая двум партизанам. Смеркалось. Мы стали минировать тем, что у нас было, влево и вправо от дороги, напутали проволоки, а у минированных участков выставили проводников. Бой постепенно стихал, а к ночи немцы ушли. Утром разведка прошла до Коньшина и ничего не обнаружила. На накатанной транспортом дороге оставили засады, минеров, коней для связи и вернулись на базу.
Днем у самой лесной дороги Корбут хоронил своего заместителя. Молча опустили гроб, засыпали могилу. Глядя на растущий земляной холм, так же молча стояла жена погибшего. Убрав могилу хвоей, долго не уходили, пока кто-то тихо не произнес: «Пошли».
Уже в землянке Иван рассказал, как погиб его заместитель. Немцы пошли с Рогнединского большака, и с ходу колонна развернулась на деревню. Завязался бой: партизаны прикрывали отход женщин и детей. Когда в ход пошли танки, наши выкатили напрямую две «сорокапятки». В бою погибли расчеты, и тогда за одну пушку встал Мальцев, а за другую заместитель Корбута. Один или два танка они вроде основательно подбили, но потом снаряды кончились, и в его пушку — прямое попадание.
— Как страшно… — передернув плечами, прошептала Шура.
Иван погладил ее по голове.
— Да, Шурик, когда-нибудь умереть — ничего, а сегодня — страшно, не время.
Тихая до сих пор партизанская база шевелилась, будто муравейник. Землянки были переполнены, рядом городили шалаши, покрывая их густым еловым лапником. Шум, гам, женский говор, крики ребятишек. Всюду костры для еды, с постирушками, для согрева: ночью костры жечь не разрешили.
Через пару дней немцы вновь тяжело блокировали лес. Партизаны лишились Коньшина, аэродрома, фрицы втянулись в лес пехотой до узкоколейки и брали бригаду в кольцо. Бои не прекращались, а боеприпасы были на исходе. Саперы мудрили, выплавляя взрывчатку из снарядов. Становилось все труднее.
А по дорогам тянулись колонны немцев, шли танки, воинские эшелоны следовали по железной дороге и уже реже летели под откос. Противник проводил перегруппировку своих войск.
Мне было по рации приказано задержаться и помочь в организации диверсий на путях следования врага. Но это ничего не меняло: все равно о вылете не могло быть речи — аэродром у противника.
И все же партизаны вырывались из кольца на немецкие коммуникации. Вдвоем-втроем, часами отлеживаясь в снегу, проваливаясь в едва припорошенные болотные окна, голодая и обмораживаясь, пробирались из кольца безвестные герои с одной-двумя самодельными минами. Шли, чтобы добраться до дороги, установить мину, залечь, замереть в стороне. Уходили без уверенности вернуться, и бывало, не возвращались, Смертельная, жгучая ненависть к фашистам вела людей на подвиг.