Проскочили Вильно, за городом остановились. Позади дымили пожары, особенно сильные в районе станции и складов горючего.
Подъехал Аксючиц, сказал, что из Кальварии, где располагалось одно из соседних УНС, почти никто не смог вырваться. Ему удалось связаться из Вильно с Минском. Нам приказано к утру быть там для переформирования и вооружения.
Двигались всю ночь, не зажигая фар. Дорога стала хуже, в темноте машины натыкались одна на другую, сползали в кюветы. Вдоль дороги брели все растущие вереницы беженцев — старики, женщины, дети. Мужчин почти не видно. Некоторые катили детские коляски или ручные тележки, загруженные домашним скарбом. Аксючиц приказал брать в машины женщин с детьми, но всех взять было невозможно.
Среди ночи над дорогой прошли немецкие самолеты и обстреляли ее из пулеметов — еще кого-то унесла смерть. Запретили курить и зажигать спички.
Перед рассветом сильно похолодало. Голодные, измотанные люди не спали, подремывали, рискуя сорваться с кузова под колеса своих же машин. И все брели и брели беженцы. Начинался второй день войны.
Я заметил у дороги седого старика. Одной рукой он опирался на палку, другой поддерживал такую же древнюю женщину. Остановив машину, предложил старикам грузиться в кузов.
— Спасибо, сынок. Но мы свое пожили, посадите лучше двух деток — мальчика с девочкой. С матерью шли, да убило ее вечером. Одни они теперь. Подвезите, а там сдадите куда следует, — и крикнул что-то по-литовски.
К машине подошли мальчуган лет восьми и еще меньше его девочка. Мальчик смотрел на меня, и из глазенок его бежали слезы. Как он страшно устал, этот маленький человек, за одни сутки столько переживший!
Нас разделяло несколько шагов. Я подозвал ребят, но они не двигались, и только страшная мольба светилась в их глазах.
— Они не понимают по-русски, — пояснил старик и заговорил с детьми на их родном языке.
Я посмотрел на переполненный кузов полуторки, спросил водителя: как быть?
— Возьмем, товарищ начальник, — ответил Гавриленко, — всех четверых возьмем. Двух командиров сверху снять, на подножки поставить, а стариков с детьми в кузов.
Приказал командирам спуститься вниз, остальным потесниться и принять детей и стариков. Хорошо помню, что поименно приказывать не пришлось: спрыгнули сразу несколько человек.
Рано утром прошли Молодечно.
Не доходя до Минска, управление со своими участками и батальонами вытянулось в лесу вдоль шоссе. Стали ждать переформирования и вооружения.
Что с семьями, отправленными на машинах, было неизвестно. Каунас остался позади. По данным станции Минск, поезд, вышедший из Каунаса утром 22-го, до Минска не дошел: то ли разбит авиацией противника, то ли в пути скорректировали его направление. Мы с Меренковым отправились на вокзал. Протискиваясь по вагонам, осмотрели готовые к отправке эшелоны эвакуированных, но никого из своих не нашли Хорошо хоть, что с семьями посланы командиры и есть запас горючего…
Кончался нестерпимо жаркий день 25 июня. После тревожных бессонных ночей неодолимо клонило в сон. Поглядывая на горящий город, я незаметно задремал, но вскоре разбудили: вызывал Меренков. На шоссе тихо: ни машины, ни повозки. Беженцев направили куда-то в обход города — над Минском опять появились немецкие бомбардировщики. На другой стороне шоссе нашел Меренкова. Тот пыхнул своей трубкой и спросил как-то неопределенно:
— Ну, как, батенька мой?
Я ответил, что, дескать, хуже не бывает. Он сообщил, что невдалеке, позади нас немецкие автоматчики — вероятно, десант, — и продолжал:
— Аксючиц добился в Минске приказа: обученных минно-подрывному делу передать войскам на устройство заграждений, а основными силами следовать под Смоленск в район Кардымова и там переформировываться и вооружаться. Следовать туда через Оршу, возможен краткий заход в Могилев. Сводной колонной управления командует сам Аксючиц, я — его заместитель. Вам, батенька мой, впредь до переформирования приказано исполнять обязанности начальника штаба колонны. Штаб сформируйте себе на марше, сейчас времени на это нет. Все понятно?
— Понятно. Непонятно только, какой дурак вздумал назначить меня начальником штаба?
— Это решение Аксючица, так что иди к нему и разбирайся сам, кто из вас двоих дурак. Кстати, он вызывал.