Мать, шипя и кидаясь ругательствами, схватила нож. Я увидела длинное лезвие, которое устремлялось острием прямо в мою руку, и от ужаса завизжала:
— Я всё сделаю. Сделаю. Прости.
После того случая я беспрекословно слушалась родителей, чтобы не вызвать подобной агрессии.
«Главное — не впасть в ступор при виде ножа! Ты обязана сделать всё, чтобы Сапфира не пострадала!» — настраивала себя.
С закрытыми глазами набрала в легкие воздух и медленно выдохнула.
— Я готова.
Ранее никогда не общалась с душевно больными людьми и не представляла, какие подобрать слова. Но готова была сделать абсолютно все, чего бы мне это ни стоило.
На улице было очень темно. Вечереет осенью быстрее. Это осложняло ситуацию.
Илья вел меня к какому-то мосту. Не была раньше в этом месте. Высокое громоздкое сооружение похоже выступало в роли крыши убежища Марии. Слабый свет фар машин офицеров освещал центр событий. Было очевидно, что она живет здесь. Повсюду были коробки, которые служили ей мебелью, на них лежала одежда и объедки. Мы подходили все ближе, осталось метров двенадцать до ''цели". Бросился в глаза самый чистый уголок ее «жилища». Свет хорошо освещал его. В этом уголке находилась детская кроватка, изрядно изношенная, с дополнительными креплениями, которые поддерживали ее конструкцию. В кроватке аккуратными стопочками сложены вещи Сапфиры и подгузники. Даже балдахин был, правда, не из тюли, а из пленки, видимо, чтобы дождь не проникал. Сбоку кроватки разглядела полупрозрачный пакет, в котором лежали ее бутылочки и смесь.
Я не увидела ни чайника, ни хорошей воды. Бедная малышка… Чем же ее кормили…
Металась в поисках Марии, но не находила ее.
— Вот там, видишь? — указал Илья на какую-то крохотную советскую палатку в центре коробок. — Там она спит. Видимо, увидела нас и спряталась. Мы не можем забрать Сапфиру, потому что не уверены, что она не сможет ей навредить. Но и ждать мы не можем, кто знает, на что она способна. Врачи уже стоят и ждут. Ее сразу повезут на лечение. Твоя задача — убедить добровольно отдать ребенка. С нами говорить отказывается.
— Она же написала в записке твое имя. Значит, она тебе доверяет. Ты пробовал с ней говорить? — осенило.
Илья, как школьник, которого застали с сигаретой, поменялся в лице.
— Я… не…
Его трусило так же, как и меня. Мне захотелось его поддержать.
— Ладно, я поняла. Ты не смог подобрать слова, — похлопала по плечу, а он схватил меня за руку, словно не хотел выпускать.
Мы встретились взглядами и молча понимали, что дорожим друг другом. Никакие слова были не нужны. Он нехотя выпустил мою руку. В глазах было много эмоций. Но мы оба понимали, что важнее всего она. Наши жизни и жизнь маленькой девочки не были равнозначны.
Еще раз шумно выдохнув, я медленными шагами направилась к палатке, прошептав «с богом». Палатка была рваной и мрачной. Пока шла, я встречалась взглядами с ребятами из ФСБ, которые окружили по периметру «жилище» Марии. Расстояние было приличным, метров десять точно. Вероятно, ближе подойти они не решались.
Выравнивать дыхание приходилось каждый шаг. Адреналин и страх заполнили меня доверху. Я спиной чувствовала волнение Ильи и цепкий взгляд, которым он меня провожал.
Еще пять шагов, и я увижу ее. Только бы все прошло хорошо…
Палатка. Я подошла так тихо, что никто не распознал моего присутствия. Все движения должны быть плавными и аккуратными, чтобы не напугать ее и не дать повод выстрелить ребятам.
Кулаки сжались от очередного наплыва страха. Пару вдохов, и я наконец-то разрушаю тишину:
— Маш, привет. Это Дарина, помнишь меня?
Молчание в ответ напугало до чертиков. И я попробовала снова:
— Маш, Устинова. Я к тебе в гости пришла. Помнишь меня? Соседка твоя по комнате.
В палатке началось движение. По коже словно куча жуков пронеслась.
— Кто тут? — высунула голову Мария.
Глаза были безумными, черными, хотя я их запомнила светло-зелеными. Веки словно по-разному открывались. Лицо искривилось. Черные волосы и одежда придавали еще большего ужаса.
«Соберись, тряпка!»
— Это я, Дарина. В гости к тебе пришла, говорят, ты малышку родила, хотела поздравить.
Она бросила на меня жуткий взгляд и открыла рот, оскалившись. Словно я говорила не с человеком, а с бешеной волчицей.
— Ты не получишь ее. Никто не получит. Она моя! — рычала.
Волосы встали дыбом. По инерции хотелось попятиться, но я держалась.
— Милая, ты же меня знаешь. Я не причиню вреда, вот игрушку принесла. Постирала, — вытащила из кармана зашитого зайца.