Жорж поглядел на мертвого короля дна, вытер слезы, достал из кармана якобы потерянную запонку и, развалившись в небрежной позе на диване, стал прилаживать ее на место.
– Жорж! – В комнату вошла Розалия. – Жорж, нам пора идти… Виссарион! Что такое? Жорж!
Сутенер застегнул запонку и улыбнулся. Скула адски болела, глаз заплыл, и вообще выглядел Жорж прескверно, но самочувствие у него странным образом было отличное.
– Я его убил, – сказал он просто.
Розалия покачнулась и прислонилась к стене.
– Ты? За что?
– А за то, – холодно ответил сутенер. – Нечего со мной шутки шутить. За порчу лица я любого проучу наглеца. Кто слишком много на себя берет, тот рано или поздно смерть найдет.
Розалия с ужасом поглядела на него и метнулась в дверь.
Через четверть часа в гостиной возле остывающего тела горячо спорили четверо: Жорж, Розалия, Вань Ли и Вася, чьи золотые кудри по неизвестным причинам слегка поредели.
– Но ведь кто-то будет должен занять его место! – кричала Розалия. – Мы не имеем права упускать из рук такое дело!
– Да уж, – согласился Вася. – Зачем нам чужие там, где лучше всего подойдут свои?
– Ну так в чем дело? – пожал плечами Жорж. – Все можно решить умело. Пусть Карен станет во главе предприятия, у него есть обо всем понятие.
– Но он же китаец! – воскликнула Розалия. – Кто станет его слушать?
– В самом деле, – пробормотал Вань Ли, – из-за Китая у нас могут возникнуть неплиятности!
– Он китаец, а я нет, – вставил Жорж. – Будем вдвоем возглавлять совет.
Розалия открыла рот.
– Ты? Ты будешь заправлять делами? А как же я? Как же мои девочки? Кто будет заботиться о нас? Как хочешь, Жорж, но это несправедливо!
И тут Вань Ли впервые показал, что он вполне достоин своей должности.
– Насему юносе пола опелиться, – важно объявил он. – Бели его в дело. Увелен, у девочек с ним не возникнет хлопот.
– А что, хорошая мысль! – заметил Жорж. – Место что надо, удовольствие невероятное, соединяешь приятное… с очень приятным!
Вася, о котором шла речь, порозовел и опустил глаза, а Розалия поглядела на него пристально и приосанилась.
– Мне надо подумать, – томно пробасила мадам Малевич. – Я не готова брать себе в помощники кого попало. Для начала он должен пройти испытательный срок.
– Он согласен, – ответил за Херувима Вань Ли. – А мы с Жоржем будем заново налаживать предприятие. Нелегко придется, но, поскольку конверты из сейфа де Ланжере у нас, думаю, мы быстро найдем с властями общий язык.
– Ну наконец-то ты заговорил по-человечески! – проворчала Розалия.
Все рассмеялись.
– А с этим что делать? – спросил Вася, кивая на мертвое тело.
– Блосить в воду и забыть о нем, – пожал плечами Вань Ли. – Тащи его на белег. Когда найдут, пусть сами лазбилаются, от чего он умел. Хотя, насколько я знаю де Ланжеле, он должен напиться от ладости.
– И не только де Ланжере, по правде говоря, – вставила Розалия и обернулась к Жоржу. – Котик мой, как ты правильно сделал, что избавил нас от него! Я никогда не говорила об этом вслух, просто побаивалась, но Виссарион в последнее время просто зарвался!
– Ничего, – ответил Жорж, скалясь, – уверяю вас, без него нам будет куда лучше, чем с ним.
– Рифму! Рифму! – потребовала Розалия.
– И пусть все невзгоды развеются, как дым! – вставил Вася, улыбаясь.
Розалия хихикнула и крепко взяла его под локоть.
– Я чувствую, мы с тобой сработаемся, красавчик! – пробасила бандерша, а двое остальных мужчин обменялись понимающими взглядами.
Глава 28
В городе О. наступило великое брожение умов.
Сначала обнаружилось, что баронесса Корф – вовсе не баронесса Корф, а ее служанка, в то время как служанка как раз и есть настоящая баронесса. Затем выяснилось, что баронесса – та, которая настоящая, – прибыла в город с особым заданием и что задание будто бы имело весьма отдаленное отношение к поискам похищенной парюры.
Кроме того, среди студентов местного университета начались аресты. Король дна Хилькевич куда-то исчез, да так и не объявился, а в столичных газетах появилась туманная, но оттого не менее зловещая заметка о раскрытии заговора, который имел своей целью отнятие жизни у его императорского величества во время приезда оного величества в некий южный город.
Узнав, что в образе плутовки Дашеньки он имел дело с самой баронессой, а также вспомнив, как давал ей взятку и заглядывал в декольте, полицмейстер де Ланжере заболел от огорчения. Столь вольное поведение было, с его точки зрения, совершенно недопустимо. Но тут жена (та, которая невенчаная) весьма кстати напомнила ему, что губернатор и вице-губернатор проштрафились куда сильнее, расточали хвалы самозванке, приняв ее за аристократку, и что это унижает их куда больше, чем его – фамильярное обхождение с баронессой.
– А Бертуччи, поговаривают, собирался сделать госпоже баронессе предложение, – добавила невенчаная жена, чтобы окончательно излечить хворающего супруга.
– Да ну! – вытаращил глаза полицмейстер. – Той, которая горничная? Вот срам-то! Он же говорил, что не женится ни за какие коврижки!
– Ну мало ли что вы, мужчины, говорите, – вздохнула невенчаная супруга, припоминая красивые черные глаза маэстро.
– Ты слышал о Бертуччи? – спросила венчаная супруга, едва де Ланжере после долгого трудового дня вернулся домой. – Вот смех-то!
– Мне некогда заниматься всякими пустяками, – с достоинством ответил полицмейстер, падая в кресло. – Мы, матушка, на государственной службе заговоры распутываем, а заговорщики не дремлют!
– А что с похищенными украшениями? – спросила законная половина. – Удалось найти что-нибудь, кроме ожерелья?
– Увы, нет, – вздохнул де Ланжере, с горечью косясь на ее жеваную шею.
И в самом деле, если дней через пять заговор был раскрыт окончательно и все бомбисты взяты под стражу, то парюра, украденная у Агаты Дрейпер, как в воду канула. Валевский на все расспросы о ней упорно отвечал, что не имеет к ее исчезновению ни малейшего отношения.
Его вновь арестовали после того, как он прыгнул в окно, чтобы спасти Амалию, но отделили от остальных заключенных и обращались с ним с подчеркнутым уважением. Однако какие бы услуги поляк ни оказал баронессе, за ним числилось слишком много дел, чтобы его могли отпустить, и в конце концов было решено перевезти его в Варшаву, где должно было состояться самое громкое слушание – по поводу дерзкого ограбления Польского банка, произошедшего аж несколько лет назад.
– Эх, сошлют меня на каторгу… – вздыхал Валевский, поедая божественные эклеры, которые ему приносили по особому разрешению от шеф-повара гостиницы «Европейская». – Холод, Сибирь, тоска и уголовники… Что может быть гаже? – Леон доел последний эклер, облизнул пальцы и с ностальгией покосился на пустую тарелку. По натуре Валевский был сладкоежкой, что вовсе не мешало ему сохранять завидную фигуру. – И будет мне так плохо, что я, пожалуй, даже начну читать книги. Еще и заделаюсь поклонником какого-нибудь Дюма или, не приведи господи, Достоевского. – Молодой человек скривился от отвращения.
Баронесса Корф, слышавшая его слова, не смогла удержаться от улыбки.
– Вам понравится Дюма, – сказала она. – Кроме того, я не уверена, что вы задержитесь на каторге, пан Валевский.
– У меня слабые легкие, – пожаловался Леон и в доказательство кашлянул два раза. – Я простужаюсь на любом сквозняке, а ваша каторга для меня – почти наверняка чахотка и скорая смерть. И кто будет обо мне жалеть? – Он пожал плечами. – Никто!
– Почему вы вернулись? – спросила Амалия.
– Воображаете, что я сделал это ради ваших прекрасных глаз? – задорно осведомился поляк. – Можете не волноваться. Вы спасли мне жизнь, когда тот мерзавец пытался перерезать мне горло, и я счел, что долг платежом красен. – Он зевнул и прикрыл рот рукой. – Кстати, вы нашли парюру?