Взгляд сапсана на землю подобен взгляду яхтсмена на берег, когда он идет под парусом по длинному речному устью. Позади растворяется кильватерный след, по обе стороны яхты плывет рассеченный горизонт. Подобно мореплавателю, сапсан живет в ускользающем мире, без всякой привязанности, в мире парений и кренов, утопающих плоскостей земли и воды. Мы, стоящие на якоре и привязанные к земле, не способны вообразить свободу такого взора. Сапсан видит и запоминает узоры, о существовании которых мы не знаем: аккуратные квадраты садов и лесов, бесконечно разнообразные четырехугольники полей. Благодаря последовательностям запомненных симметрий он прокладывает себе путь. Но что он понимает? Действительно ли он «знает», что когда предмет увеличивается, он становится ближе? Или он верит только видимым размерам, так что далекий человек слишком мал, чтобы напугать его, а стоящий близко – огромен и потому устрашающ? Он, может быть, живет в мире нескончаемых пульсаций, в мире предметов, непрерывно сокращающихся или растущих в размере. Он нацеливается на далекую птицу, на трепещущие белые крылья, и когда она расплывается под ним белым пятном, он, может быть, чувствует, что обязан нанести удар. Вся его природа была сотворена ради связки прицельного глаза с разящим когтем.
Охотничья жизнь
В светлом небе поднимается осень. Поникла пшеница. Сияют сжатые поля.
Сапсан реет над садом, кисло пахнущим падалицей и занятым снегирями и синицами, он стремится к своей речной присаде на ольхе. Тени играют на худом беспокойном лице сокола, отраженном в речной воде, в холодных глазах наблюдающей цапли. Мерцает солнце. Цапля ослепляет речное бельмо копьем своего клюва. Сокол резво поднимается к рваным облакам.
Он изворачивается, выходит из тумана, добирается до слабого солнечного тепла, его крылья нащупывают опору в небесной пропасти. Он – худой, длинный и гибкокрылый самец-первогодок. Оперение цвета желтого охристого песка и красно-коричневого гравия. Большие карие глаза спаниеля влажно блестят на солнце, как срезы сырой печени. Их окружает более темная матово-коричневая маска. Он мчится на запад вдоль блестящей излучины реки. По взлетающим стаям ржанок я с трудом нахожу его след.
Деревенские и городские ласточки и воронки вопят, летают низко; сойки и сороки бормочут, спрятавшись в живой изгороди; черные дрозды трещат и ругаются. Там, где долина расширяется, ровные поля кишат тракторами. Чайки и чибисы следуют за плугом. Солнце светит с ясного неба, испещренного высокими перистыми облаками. Ветер дует на север. По крику красных куропаток и трескучему взлету вяхирей я узнаю, что сокол парит вдоль лесистого хребта и дрейфует на юг. Он забрался слишком высоко, его не видно. Я остаюсь у реки и надеюсь, что он вернется по ветру. Ворóны переругиваются и скачут по вязам. Галки гогочут с холма, потом спиралями улетают прочь и в синей глубине неба становятся далекими, маленькими, тихими. Ми́лей восточнее сокол спускается к реке; он исчезает среди тех же деревьев, которые покинул два часа назад.
Молодых сапсанов завораживает, как вдоль коричневых борозд взлетают и опускаются белые чаячьи облака. Пока в долине идет осенняя пахота, сапсаны будут следовать за белознаменными тракторами от одного поля к другому. Они редко нападают. Им просто нравится наблюдать.
Этим и занимался сапсан, когда я снова нашел его на ольхе. Он не покидал присаду до часа дня, когда тракторист ушел домой обедать, а чайки устроились спать по бороздам. В дубах у реки скрипели сойки. Они искали желуди, чтобы затем прикапывать их в лесу. Сапсан услышал их, поглядел на белое мелькание крыльев в листве. Он взмыл по ветру и начал парить. Изворачиваясь, качаясь, рея, он кружил к горящим облакам и просекам прохладного неба. Я опустил бинокль, чтобы ноющие руки отдохнули. Сокол будто оказался на свободе, забрался еще выше и исчез. Я осматривал белые хребты перистых облаков, искал темный сапсаний полумесяц, но так и не нашел его. До земли тихо, будто шепотом, донесся его грубый ликующий крик.