Цапля два часа простояла на краю поля, возле живой изгороди, глядя на наполовину перепаханную стерню. Стоя на своих ходулях, она вся сжалась, ссутулилась, поникла. Она прикидывалась мертвой. Только один раз ее клюв пошевелился. Цапля ждала, что придут мыши. Тогда бы она их убила. Мыши не пришли.
У ручья охотилась крачка, она высматривала мерцание рыбин вокруг своего темного отражения. Крачка зависла, нырнула в мелководье и, держа в клюве плотву, взлетела. Дважды она роняла свою добычу, падала к самой воде и успевала ее поймать. Потом, в четыре укуса, она сожрала плотву. Она села и напилась из ручья, окуная подклювье в воду, оставляя на водной глади длинный четкий надрез.
Крачка поднялась, и с пустого неба с воем спикировал сапсан. Он промахнулся, сразу же набрал высоту и улетел. В ветвях дуплистого дерева я нашел трех его жертв: скворца, полевого жаворонка и озерную чайку.
Туман ушел. Восточный ветер прореза́л отвердевающий эстуарий. Горизонты кривились от зноя. Из воды вырастали острова. В три часа по морской дамбе, размахивая картами местности, прошел мужчина. Пять тысяч чернозобиков полетели прочь от моря низом, в каких-то двадцати футах над его головой. Он не заметил их. Водопадом теней они пролились на его равнодушное лицо и понеслись дальше – как дождь, как полчище жуков, сверкающих золотым хитином.
Был прилив; все кулики улетели подальше от моря; солончаки медленно сползали в стеклянистую воду. На прибрежные поля опустились куличьи раструбы. Я подкрался к куликам по сухой канаве, продвигаясь мало-помалу, как прилив. Перебрался через стерню и вспаханное поле. Большие кроншнепы стояли вдоль горизонта, словно фриз, и, вслушиваясь и вглядываясь, вертели своими узкими длинноклювыми головами. Из пыли выскочил фазан. Кроншнепы увидели меня и скользнули за гребень, а маленькие кулики не двинулись с места. На коричневом поле они были длинной белой чертой, будто бы полосой снега. Передо мной мелькнула изогнутая тень. Я поднял глаза и увидел кружащую в небе самку сапсана. Она летала надо мной все время, пока я пробирался к куликам, в надежде, что я вспугну их. Она могла и не знать, что это за птицы. Я пригнулся. Сидя без движения, как кулик, я посмотрел вверх на темные арбалетообразные черты птицы. Она снизилась и со своей высоты вгляделась в меня. Она дико завопила: «айрк, айрк, айрк, айрк, айрк». Ничто не пришло в движение, и тогда она улетела в сторону от моря.
На пашне сидело не меньше двух тысяч куликов, похожих на игрушечных солдатиков, выстроившихся перед битвой. Белели макушки и лица тулесов. Множество чернозобиков спало; камнешарок и исландских песочников тоже клонило в сон; только веретенники были беспокойны и насторожены. Большой улит долго, монотонно кричал на лету, сильно беспокоя маленьких куликов. Они реагировали так, как если бы над ними летал хищник. Красные куропатки бродили среди них, натыкаясь на чернозобиков, расталкивая камнешарок. Некоторые проходили дальше, другие останавливались и кормились. Если кулик не двигался с места, они пытались пройти прямо по нему. Для птицы есть только два вида птиц: ее собственный и опасный. Прочих не существует. Все прочие птицы – просто безобидные предметы наподобие камней, деревьев или же людей, если те умерли.
Душное марево тумана накрыло день. Туман пахнул горечью и металлом, своими холодными гниющими пальцами он ощупывал мое лицо. Он разлегся над болотом возле дороги, зловонный и вялый, как ящер юрского периода.
Когда взошло солнце, туман стал кружиться, ползать, таять в кустах и живых изгородях. К одиннадцати часам солнце сияло из середины большого синего круга. Туман сгорал по краям солнца, как убывающая белая корона. На пробудившейся земле вспыхнули цвета. Запели полевые жаворонки. Деревенские и городские ласточки улетели вниз по реке.
Севернее реки плуги переворачивали тяжелую землю, комья земли пылили и блестели на солнце. Далекий сапсан оторвался от птичьего змеевика и взмыл в утреннее небо. Он полетел на юг, ударяя крыльями и скользя на первом слабом потоке восходящего теплого воздуха, кружа восьмерками, виляя влево и вправо. На него налетели скворцы. Он возвысился над ними и, далекий и маленький, пролетел надо мной. Он то крутил головой, то глядел вниз, и его большие глаза сверкали между темными усами. Солнце добавило бронзы к его великолепному коричнево-желтому окрасу цвета стерни, а его сжатые лапы засверкали золотом. Позади торчал расправленный хвост – двенадцать коричневых перьев и десять голубых полосок неба между ними.