– Смотри, убежит, голодными останемся, – говорю я, улыбнувшись. Она щурится на огни набережной, ей хорошо здесь, и она счастлива.
Кивок вздрагивает и провисает в темноту. Катушка, чуть затрещав, останавливается. Тяну сильно упирающегося гостя. Море неохотно выдает свои тайны. Его вода всегда темна, а фидер негромко поскрипывает, жалуясь на тяжесть. Рискую снастью и насаженной креветкой.
– Ой! – восклицает Юлька, наблюдая мою суету, – Большая...Большая, да?
Я не отвечаю, азартно задирая согнувшуюся удочку. Мы танцуем джигу в разных мирах, море светится опалом под лучом фонаря, создавая грань между нашими действительностями. Танец под музыку гудящей лески. Крещендо. С тупым звуком нас разъединяет. Кивок взлетает, запутывая жалкие обрывки моего любопытства. Море молчит.
– Смотрите. Тут рыбу ловят. Почти как ты, Веня! – женщина артикулирует с водочной неуверенной ноткой. Ну, откуда вы всегда беретесь? Вот вопрос без ответа. Я вздыхаю.
А Веня, уже вполне сформировавшийся дурачок лет пятидесяти, с умным видом рассматривает рыбу.
— Это ты поймал?
Нет, блять, все тут так и было, но отвечаю я по-другому.
– На креветку рыба, не ловится. На червя ловить надо! – как же они нелепы, в своих вечерних костюмах. Что-то бурчу ему в ответ и собираю пожитки, спихивая красноватых креветок в море. Веня продолжает давать дельные советы. Вежливо обхожу его и бреду на берег в одной руке у меня ящик, в другой - фидер, Юлька семенит рядом. С буны вещают о технологиях промысла. Юлька ржет и толкает меня в бок. Я ухмыляюсь. Ульхен, Уля -девочка с фарфоровым личиком останавливается и нежно гладит меня по лицу. Я прижимаю ее ладонь щекой, в ответ она меня целует.
– Все прошло? – спрашивает она. – Тебе страшно?
– Нет, Уль, уже нет. Ты же со мной?
– С тобой, – отвечает она. В ее глазах искрят огоньки.
Этой ночью мы долго любим друг друга. Сползаю с кровати, прихватив пачку сигарет. Юлька осталась что-то сумеречно всхлипывать на белой пене. В кустах, как голодные ежи, хрустят отдыхающие. Им неймется, либидо сталкивает их, разводит, крутит в медленном танце, который притворяется жизнью. С набережной по-прежнему слышна музыка. Я выхожу на балкон. Мигают звезды, им сонно отвечают разноцветные огни берега.
– Гуманоид, давай.
Пашка бежит через улицу. К зданию без окон. К темным провалам, в которых плещется тьма. Бежит, стараясь казаться ниже, сжавшись так, что в любое другое время это казалось бы смешным. Я смотрю, ему в спину. Следующий буду я. Шагну из провала стены и так же неуклюже помчусь на другую сторону. Пот льет с меня водой словно я под душем. Глаза щиплет, я с трудом проталкиваю холодный воздух в горло. Стараюсь дышать глубоко, но судороги поднимаются изнутри. Меня колотит.
Гуманоид не добегает метров пять. Спотыкается и, нелепо раскинув руки, плашмя валится на разбитый асфальт.
Я рассматриваю разноцветные огоньки на небе. Где-то там готовятся устроить нам тут полный пиздец. Но время еще есть и это успокаивает. Серый дым с кончика сигареты уходит во тьму. Растворяется полностью.
Вокруг все спит. Спит рыба с обрывком лески и вкусной креветкой во рту. Засыпает Юлька с моей будущей дочкой. Спать хочется, но я держусь. Сижу на фишке. Звезды перемигиваются в небе. У каждой из них есть разумная жизнь. Какие-нибудь зеленые инопланетяне. Или фиолетовые. Курю и смотрю на море. Море смотрит на меня.
Конец