На автомате, всё тем же парализованным телом, я махнул за спину сжатым кулаком. Ощутимая, глухая боль в костяшках просигнализировала, что попал по чему-то мягкому. Тут же я услышал хриплый, сиплый вздох, подтверждающий мою догадку.
Недолго думая, я ринулся вперёд на того, что бил по лицу. Сделав короткий подшаг, я подпрыгнул и с разворота ударил коленом в грудь. Получилось. Мужик с глухим стоном отлетел, сгибаясь пополам.
Но тот, что был сзади, уже пришёл в себя. Едва я к нему повернулся, он взмахнул странной дубинкой. Я попытался уклониться, но было поздно. Острый, жгучий разряд ударил меня по ключице. Боль, знакомая и оттого ещё более мерзкая, снова парализовала тело. Похоже, ему удалось провернуть тот же фокус. На этот раз я разглядел короткую, ядовито-синюю электрическую дугу на конце его оружия. Да, шокер, мать его...
Этот коварный удар, снова сковавший меня, дал время второму нападающему опомниться. Он уже поднялся и с диким рыком занёс свою дубинку, целясь мне в висок. Каким-то неимоверным напряжением воли я смог отвести голову. Дубинка со свистом пролетела мимо и обрушилась мне на плечо. Хруст, тупая боль разлилась по правой стороне тела.
Но это было не всё. Второй нападавший нанёс сильнейший удар шокером в спину, прямо в почки.
Мир поплыл. Я пошатнулся и рухнул на колени. Дальше всё было как в страшном, размытом кошмаре. Меня втаптывали в грязный пол коридора. Методично, без злобы, с холодной жестокостью. Ботинки и кулаки обрушивались на рёбра, спину, голову. Они не брезговали использовать шокер снова и снова. Тело выкручивалось в немом крике от каждого разряда. Я не знаю, сколько терпел, пытаясь закрыться, свернуться калачиком. Потом долгожданное и всепоглощающее беспамятство навалилось на меня чёрной, беззвёздной, тягучей массой.
Не знаю, сколько прошло времени. Я очнулся от пронизывающего холода, исходящего от металлического пола. Встать не получилось — тело не слушалось, отзываясь на каждую попытку двинуться волной тошнотворной боли. Поэтому я пополз.
Ползком, оставляя на сером металле мазки тёмной, почти чёрной крови, я добрался до своего магазинчика. Мне даже не нужно было смотреть на витрины. Я знал. Пустые полки, развороченные ящики, оборванные провода. Их обнесли полностью. Меня ограбили. Чисто.
Как только я попытался встать на колени, оперевшись на руки, они соскользнули. Ладони были в крови — по всей видимости, я ими инстинктивно защищался от ударов. И конечно же, я чувствовал боль. Но как-то притуплённо, издалека — скорее всего, сработал травматический шок.
Кое-как, ползком и цепляясь за стойки, я добрался до своей каморки. До кровати. Но взобраться на неё не смог, сил не хватило. Я рухнул на холодный пол рядом, и мой взгляд упал на тот самый артефакт ушедшей империи. Он лежал там, где я оставил его накануне, рядом с кроватью, словно невидимый для чужих глаз.
Не знаю, что на меня нахлынуло — отчаяние, боль, потребность хоть в чём-то твёрдом и настоящем. Я протянул окровавленную руку, взял холодную коробку и прижал её к груди. Скрючился в позе эмбриона. Наверное, это единственная ценная вещь, что осталась в моём магазине. Та, что не нашли грабители.
И только я начал проваливаться в болезненный сон, как почувствовал новую боль. Страшную, обжигающую, будто мне в грудь вогнали раскалённый докрасна гвоздь. Она исходила от того самого места, куда я прижал артефакт.
Собрав последние силы, я оторвал голову от пола и взглянул на грудь. Чёрная коробка светилась. Не тусклым, а ядовито-фиолетовым, пульсирующим светом, который вырывался из её краёв, словно лава. А посередине, на её гладкой поверхности, замигали, сменяя друг друга, резкие, угловатые, непонятные мне символы.
«Да твою мать... — прошипел я, чувствуя, как жар прожигает кожу и уходит куда-то глубоко внутрь, в самое нутро. — Ну давай, непонятная хрень. Теперь ты меня добей».
И тьма, на этот раз странно тёплая и живая, снова поглотила меня.
Мне снилось странное. Кадры мелькали, как на ускоренной перемотке.
Вот дом — не казённое помещение на станции, а настоящий, наземный, с гаражом. Рядом — колёсные транспортные средства неизвестной мне конструкции. И откуда-то из глубин сама память шептала: «Это твой дом».
Вот женщина с девочкой, в чертах которых я смутно узнавал себя. Картинка замерла на пару секунд, и мне показалось, что они что-то говорят, улыбаются.
Потом неширокая речка, и я плыву по ней на каком-то плавательном средстве, и чувствую, как мне это безумно нравится, этот покой, этот свежий ветер.