Выбрать главу

Их творения (то, что уцелело) стали славой земли господа, даром его света, а творцы превратились в неясные тени.

Он посмотрел на то место внизу панно, где только что выложил смальту, еще не присохшую на место, и увидел двойную букву К — свои инициалы, как и на медальоне, изображенном на его фигуре на панно. Думая о них, обо всех, ушедших, или живущих, или о тех, кто придет, он подписал свою работу на стене.

Криспин услышал, как у него за спиной тихо открылась дверь. Конец дня, конец последнего дня. Мартиниан, знающий, как близок он к завершению, пришел посмотреть. Он не сказал своему другу, своему учителю о том, что поставил подпись, инициалы. Это было нечто вроде подарка, возможно, поразительного подарка для эмоционального человека, который поймет лучше кого бы то ни было мысль, заложенную в эти две переплетенные буквы.

Криспин глубоко вздохнул. Пора снова спускаться вниз.

Однако он застыл и не двигался. Так как, сделав вдох, он понял, что не Мартиниан вошел и стоит у него за спиной на каменном полу. Он закрыл глаза. Почувствовал, как задрожала рука, держащая перекладину.

Духи. Их невозможно ни с чем спутать. Две женщины в Сарантии пользовались ими раньше. Больше никому не разрешалось. Одной они принадлежали, другая получила их в подарок, в награду за свое искусство, то же самое искусство, которым прежде владела другая женщина, эфемерное, как сон, как жизнь. Что стало с танцовщицей, когда танец закончился?

Она умерла. Исчезла, как исчезли имена художников. Возможно, она сохранится для других, после, в созданном здесь образе. Но не в жизни, не в движении на земле Джада. Это мир смертных мужчин и женщин, в котором некоторые вещи невозможны, даже если существуют «зубиры», птичьи души алхимика, полумир, любовь.

И Криспин понял, что снова будет жить в этом мире, что сможет даже принять его за оставшиеся ему годы, пока его тоже не призовут покинуть этот мир. Существуют дары, милости, возмещения, щедрые и весьма реальные. Можно даже улыбнуться с благодарностью.

Не оборачиваясь, стоя на лестнице, он сказал:

— Привет, Ширин, дорогая. Это Мартиниан подсказал тебе, когда войти?

И тогда мир меняется, меняется бесповоротно, и у него за спиной раздается голос Аликсаны:

— Боже, все-таки я здесь не нужна.

Не нужна.

Можно забыть, что надо дышать, можно заплакать от своей никчемности.

И обернуться, слишком быстро, чуть не упав, с немым криком из глубины души, и снова посмотреть в ее лицо, живое, и тогда исполнится то, о чем он мечтал в долгой темноте и что казалось ему невозможным.

Она смотрит на него снизу вверх, и он видит, что она (будучи самой собой) уже все прочла в его глазах, в его беззвучном крике, если еще раньше не поняла, глядя на свое изображение на противоположной стене.

В тишине он смотрит на нее и видит ее ответный взгляд, а потом она переводит взгляд на свое изображение над северной дверью, потом снова смотрит на него, стоящего на лестнице над землей. Она жива, она здесь, он снова ошибся в своих предположениях о том, что может произойти в этом мире.

— Я думал, ты умерла, — говорит он.

— Я знаю.

Она опять смотрит на стену, где он поместил ее в центре всех взглядов, в сердцевине света. Снова переводит на него глаза и говорит с неожиданной дрожью в голосе:

— Ты сделал меня... более высокой, чем в жизни.

Он смотрит ей в глаза, когда она это произносит. Слышит за простыми словами то, что она хочет ему сказать, год спустя и на расстоянии в полмира от ее жизни.

— Это не так, — отвечает он. Говорить трудно. Его все еще трясет.

Она изменилась, и теперь в ней не узнать императрицу. Конечно, это способ выжить, пересечь сушу и море. Приехать сюда. Туда, где он живет. Чтобы стоять, глядя вверх. Ее темные волосы снова отрастают, но пока еще они короткие. На ней добротное дорожное платье, темно-коричневое, с поясом, с широким капюшоном, откинутым назад. Ему видно, что она не красит губы, глаза и щеки и совсем не носит украшений.

Он только начинает понимать, каким был для нее этот год.

Он с трудом глотает слюну.

— Госпожа...

— Нет, — быстро произносит она. Поднимает руку. — Я не госпожа. Здесь. — Она слабо улыбается. — Они думают, что я некое недостойное создание.

— Меня это не удивляет, — удается выговорить ему.

— Пришла, чтобы соблазнить тебя восточным развратом.

В ответ на это он молчит. Смотрит на нее.

Прошел год с тех пор, как она сбросила свой плащ на каменистом берегу, потеряла любимого более стремительно, чем убивает чума, отказалась от прежней жизни. Вглядываясь в ее лицо, он замечает неуверенность, хрупкость. И вспоминает розу в ее комнате.

Она тихо говорит:

— Я сказала тогда на острове... что доверяю тебе.

Он кивает головой:

— Я помню. Только я не понимал, почему.

— Я знаю, что ты не понимал. Тогда я пришла за тобой во второй раз.

— Знаю. Когда я приехал. Почему? Почему тогда?

Она качает головой:

— Не могу объяснить. Нет ясной причины. Я думала, что ты закончишь свою работу и покинешь нас.

Он криво усмехнулся. Теперь ему это удалось. Прошло уже достаточно времени.

— Вместо этого я сделал половину работы и покинул вас.

Выражение ее лица осталось серьезным.

— Ее у тебя отняли. Иногда половина — это все, что нам позволено. Все, что у нас есть, могут отнять. Я всегда это понимала. Но иногда... можно последовать за человеком. Опять я тебя спустила на землю?

Он все еще дрожал.

— Три раза? Я недостоин.

Она качает головой:

— А кто достоин?

— Ты?

Она слегка улыбается. И снова качает головой:

— Я тогда спросила у тебя, как ты жил дальше. Потом.

На острове, на берегу. В его снах.

— Я даже не смог ответить. Я не знал. И по-прежнему не знаю. Но я был жив только наполовину. Слишком много горечи. В Сарантии все начало меняться. Но даже тогда я... пытался держаться в стороне, сам по себе. Наверху.

На этот раз она кивает головой:

— Тебя сманила вниз испорченная женщина.

Он смотрит на нее. На Аликсану. Стоящую здесь.

Он видит, как она размышляет, рассматривает все нюансы.

— У тебя... будут из-за меня неприятности? — спрашивает она. Все еще эта неуверенность.

— В этом я не сомневаюсь. — Он пытается улыбнуться.

Она снова качает головой с обеспокоенным видом. Показывает на дальнюю стену.

— Нет, я имею в виду, что люди могут узнать меня по этому панно.

Он делает вдох и выдох. И наконец-то понимает, что именно ему дано разрушить ее неуверенность.

— Тогда мы уедем туда, где тебя никто не узнает, — слышит он свой голос.

Она закусывает губу:

— Ты готов это сделать?

И он отвечает, снова втянутый в стремительно несущийся поток времени и мира:

— Тебе будет трудно придумать такое, чего я не сделал бы ради тебя. — Он крепко сжимает лестницу. — Этого... достаточно?

Выражение ее лица меняется. Он наблюдает, как оно меняется. Она снова закусывает губу, но теперь это означает нечто другое. Он знает, он уже видел такое выражение лица.

— Ну, — говорит она голосом, который всегда звучал у него в ушах, — мне все еще хочется иметь дельфинов.

Он кивает головой, притворяясь рассудительным. Сердце его полно света.

Она добавляет после паузы:

— И ребенка?

Он ахает и спускается вниз с помоста. Она улыбается.

«Думаю, если бы мне подарили месяц в Античности и позволили провести его там, где я предпочту, я бы провел его в Византии, незадолго до того, как Юстиниан открыл Святую Софию и закрыл Академию Платона. Думаю, я бы мог найти там, в одной из маленьких винных лавок, мозаичника-философа, который сумел бы ответить на все мои вопросы, ибо сверхъестественное к нему ближе...»

У. Б. Йитс. Видение