Он выдавил из себя еще одну улыбку.
— Если ты находишь меня неподходящим собеседником по военным вопросам — и я понимаю почему, — с чего ты решил, что нам нужно обсуждать мою работу в святилище? Смальту и ее форму? Ты разбираешься в окраске стекла или хочешь больше узнать об этом? О способах его резки? Какого ты мнения о достоинствах и методах размещения смальты под разными углами на известковом основании? У тебя есть свои взгляды на использование гладких камней для изображения человеческого тела?
Стратиг смотрел на него серьезно, без всякого выражения. Криспин помолчал, потом сбавил тон:
— У каждого из нас есть своя область приложения усилий, мой господин. Твоя область имеет гораздо большее значение, по-моему, но моя, может быть, сохранится дольше. Наверное, нам лучше всего беседовать — если ты окажешь мне такую честь — совсем о другом. Ты был вчера на ипподроме?
Леонт слегка изменил позу на своей скамье; его белая простыня сползла на бедра. Свежий шрам тянулся по диагонали от ключицы до талии багровой линией, как шов. Он наклонился и вылил еще один ковш воды на камни. На мгновение пар окутал комнату.
— Сирое не испытывал затруднений, рассказывая нам о своих замыслах и намерениях, — заметил стратиг.
«Нам», — подумал Криспин.
— Как я понял, госпожа ваша супруга ему покровительствовала, — пробормотал он. — И я полагаю, он выполнял для вас частный заказ.
— Да, деревья и цветы в мозаике. Для наших супружеских покоев. Олень у ручья, кабаны и охотничьи собаки и тому подобное. Конечно, такие изображения у меня не вызывают вопросов. — Он говорил очень серьезно.
— Конечно. Прекрасная работа, я уверен, — мягко сказал Криспин.
Последовало короткое молчание.
— Откуда мне знать, — ответил Леонт. — Полагаю, она достаточно искусная. — Его зубы опять блеснули в улыбке. — Как ты говоришь, я могу судить об этом не больше, чем ты можешь оценить тактику боя.
— Ты же спишь в этой комнате, — ответил Криспин, противореча собственным аргументам. — И смотришь на мозаику каждую ночь.
— Не каждую, — коротко возразил Леонт. — Я не слишком обращаю внимание на цветы на стенах.
— Но тебя до такой степени волнует бог в святилище, что ты даже организовал эту встречу?
Леонт кивнул головой.
— Это другое. Ты намереваешься создать изображение бога на потолке?
— На куполе. Мне кажется, что именно этого от меня и ожидают, мой господин. Если не будет других указаний императора или патриархов, как ты сказал, я должен буду его создать.
— Ты не боишься запятнать себя ересью?
— Я создавал образы бога с тех пор, как был еще подмастерьем, мой господин. Если это теперь официально признано ересью и перестало быть предметом текущих споров, то никто не сообщил мне об этой перемене. Неужели армия занялась формированием религиозной доктрины? И мы теперь станем обсуждать, как сделать пролом во вражеских стенах при помощи пения молитв Джаду? Или будем запускать в катапультах юродивых?
Кажется, он зашел слишком далеко. Лицо Леонта потемнело.
— Ты дерзок, родианин.
— Надеюсь, что нет, мой господин. Но я хочу указать тебе, что нахожу выбранный тобой предмет беседы нетактичным.
Я не сарантиец, мой господин. Я — гражданин Родиаса, приглашенный сюда в качестве гостя Империи.
Неожиданно для него Леонт снова улыбнулся.
— Совершенно справедливо. Прости меня. Твое появление среди нас вчера ночью было весьма... эффектным, и должен сознаться, я не так беспокоился насчет украшения святилища, зная, что его будет делать Сирое и что моя жена знакома с его идеями. Он задумал картину, на которой не было бы... изображения Джада.
— Понятно, — тихо произнес Криспин.
Это было неожиданностью и позволяло разгадать еще одну часть головоломки.
— Мне говорили, что эта отставка может огорчить госпожу твою жену. Я вижу, что тебя это тоже озаботило, по другим причинам.
Леонт поколебался.
— Я серьезно отношусь к вопросам веры.
Гнев Криспина улетучился. Он сказал:
— Это весьма разумно, мой господин. Мы все — дети бога и должны чтить его... каждый по-своему. — Теперь он ощущал некоторую усталость. Он явился на восток только для того, чтобы хоть немного избавиться от горя и найти утешение в важной работе. Запутанные сложности мира здесь, в Сарантии, окружали его со всех сторон.
Сидящий на противоположной скамье Леонт откинулся назад и не ответил. Через мгновение он протянул руку и постучал в дверь. По этому сигналу ее кто-то распахнул, впустив струю холодного воздуха, затем дверь закрылась. Кажется, только один человек ждал возможности войти. Он прошлепал, припадая на одну ногу, мимо стратига и сел на сиденье напротив Криспина.
— Банщика нет? — проворчал он.
— Ему позволили выйти на несколько минут, чтобы немного охладиться, — вежливо ответил Леонт. — Он должен вот-вот вернуться, или придет другой. Плеснуть для тебя воды?
— Давай, — равнодушно ответил пришедший.
«Очевидно, — подумал Криспин, — он представления не имеет о том, кто только что вызвался заменить для него банщика». Леонт взял ковшик, опустил его в кадку и плеснул водой на горячие камни, раз, потом второй. Зашипел и затрещал пар. Волна влажного жара накатила на Криспина, словно нечто осязаемое, вызвала стеснение в груди, перед глазами все расплылось.
Он угрюмо посмотрел на стратига.
— Вторая профессия?
Леонт рассмеялся.
— Менее опасная. Но и менее прибыльная, заметь. Я вынужден оставить тебя отдыхать здесь. Надеюсь, ты как-нибудь зайдешь поужинать? Моя жена получит удовольствие от беседы с тобой. Она... коллекционирует умных людей.
— Меня еще никогда не коллекционировали, — пробормотал Криспин.
Третий человек сидел молча, не обращая на них внимания, плотно завернувшись в простыню. Леонт бросил на него быстрый взгляд, потом встал. В маленькой комнатке он казался даже выше ростом, чем во дворце прошлой ночью. У него на спине виднелись еще шрамы, и перекатывались бугры мышц. У двери он обернулся.
— Оружие сюда приносить запрещено, — мрачно произнес он. — Если ты отдашь тот клинок, что у тебя под ступней, то будешь виновен лишь в незначительном нарушении закона. Если нет, суд приговорит тебя к отсечению руки или к чему-нибудь похуже, после того как я дам свидетельские показания в суде.
Криспин моргнул. А потом стал действовать очень быстро.
Ему пришлось действовать быстро. Человек на скамье напротив оскалился и выхватил из-под подошвы левой ноги тонкое, как бумага, лезвие. Он держал его умело, повернув тыльную сторону ладони вверх, и сделал выпад прямо в сторону Криспина, без предупреждения, без вызова.
Леонт стоял неподвижно у двери и наблюдал с бесстрастным интересом.
Криспин качнулся в сторону, стаскивая простыню с плеча, чтобы набросить ее на приближающийся клинок. Человек напротив яростно выругался. Он распорол простыню ножом снизу вверх, стараясь освободить нож, но Криспин вскочил со скамьи и одновременно обмотал большую простыню одним движением, словно могильный саван, вокруг рук и торса нападающего. Не раздумывая — не успевая подумать, — но чувствуя в груди огромную, удушливую ярость, он изо всех сил ударил противника локтем в висок. Услышал сдавленный стон. Нож упал на пол с тонким звоном. Криспин развернулся, чтобы сохранить равновесие, затем размахнулся, левой рукой описал дугу и обрушил кулак прямо на лицо противника. Почувствовал, как зубы у того рассыпались мелкими камушками, услышал хруст кости и застонал от боли в собственной руке.
Человек упал на колени и слабо закашлял. Прежде чем он успел подобрать оброненный нож, Криспин два раза ударил его ногой по ребрам, а потом, когда нападавший боком сполз на мокрый пол, нанес удар в голову. Человек лег и больше не двигался.